Чёрт, да у неё рука холодная как лёд!

Почему-то следующей моей мыслью было: если я припрусь на свидание к Кате, разя чужими женскими духами, этот «дуэт» рухнет ещё на взлёте. Меня пошлют сразу или всё-таки дадут шанс оправдаться?

Туплю, короче. Да и сама ситуация до предела тупая и запутанная. С какого перепугу я сижу здесь и скалюсь во все тридцать два зуба перед Патрицией, хотя мысли всецело принадлежат Кате? Только из-за того, что у нас с ней контракт, или тут есть что-то ещё? Хотя, надо признать, Патриция меня тоже зацепила.

Я посмотрел на француженку и мельком заметил, как Алиска демонстративно надула губы. Ну зашибись, ещё одно чудо ревнивое на мою голову.

Принесли наш заказ.Патрисия попробовав отодвинула тарелку.

— Французская кухня даже у вас — это всё равно лучший вариант, — не отступала Патриция.

Я лишь усмехнулся. Вот уж типаж! Чётко прописанная европейка — она и есть европейка. И как с таким характером она замуж выходить собирается? Хотя… Через лет десять в европе мужики будут попадаться такие, что она их на завтрак будет съедать и даже не давиться. Так что умрет старой девой.

— Я бы поспорил, — произнёс я, слегка пригубив вино и посмотрев ей прямо в глаза.

Патриция чуть изогнула идеальную бровь, слегка наклонив голову набок. В её взгляде проскользнул искренний азарт — привычный европейский лоск на мгновение уступил место живому, почти хищному любопытству.

— Поспорили бы? — тихо спросила она. Голос прозвучал бархатисто, а холодные пальцы всё ещё продолжали покоиться на моей тыльной стороне ладони. — И почему же, если не секрет?

— Да потому что русская кухня, да и наша культура в целом, давно уже обставили французскую по всем фронтам, — заявил я с максимально невозмутимым видом, удерживая на лице самую провокационную из своих улыбок.

Я сделал это намеренно, исключительно чтобы её поддеть. Мне страшно хотелось сорвать с неё этот ярлык безупречной парижской аристократки и посмотреть, как она будет защищать своё национальное достояние. В конце концов, нет ничего проще, чем задеть француза разговорами о том, что их гастрономия больше не правит миром.

Алиса рядом со мной громко фыркнула, с аппетитом хрустя картошкой фри и запивая её большим глотком запретной колы. Дочь внимательно переводила взгляд с меня на Патрицию, явно наслаждаясь тем, как накаляется атмосфера за нашим столом.

Но Патриция не вспылила. Напротив, она тонко улыбнулась — без тени обиды, с лёгким и очень утончённым превосходством.

— Так может говорить только тот человек, который совершенно не знает настоящую французскую культуру, — мягко, но чертовски уверенно парировала она. — Вы судите слишком поверхностно, месье Пахомов. Франция — это не просто заново разогретые круассаны и тонкие соусы. Это особая философия жизни, умение замедлять время и смаковать каждый момент.

— Умение красиво подать пустую тарелку, вы хотели сказать? — не уступал я, мельком взглянув на настенные часы. Стрелка неумолимо приближалась к восьми. Время таяло, а мне ещё нужно было придумать, где добыть нормальный букет для Кати.

— О, поверьте, я имею полное право сравнивать и судить объективно, — с загадочной ухмылкой произнесла Патриция, чуть сильнее сжав мои пальцы. — Не забывайте, у меня мама — русская. Так что я выросла на стыке двух совершенно разных миров и знаю вашу хвалёную «широкую душу» ничуть не хуже, чем парижскую изысканность.

Я лишь едва заметно хмыкнул. Об этом факте из её биографии я, разумеется, прекрасно знал и раньше — собирать досье на деловых партнёров было моей давней привычкой. Именно русские корни Патриции и объясняли знание русского языка и эту чисто славянскую хитринку, блуждавшую в глубине карих глаз. За строгим французским фасадом скрывалась вполне себе наша кровь.

— Я знаю про вашу маму, — спокойным тоном ответил я. — Но тем более странно, что с такой родословной вы до сих пор отдаёте предпочтение лягушачьим лапкам и улиткам.

— Лапки — это избитый стереотип, — рассмеялась она, и её смех прозвучал неожиданно тепло и естественно. — А я говорю о глубине понимания жизни. Я-то знаю оба этих мира изнутри. А вот вы...

Она подалась чуть вперёд, обдав меня тонким, дурманящим ароматом дорогого парфюма. У меня аж спина похолодела: если этот запах въестся в мой костюм, то конец моему свиданию с Катей.

— А я тоже немного знаю французскую культуру и искусство, — улыбнулся я, парируя её пристальный взгляд. — Так что моё заявление абсолютно не голословно.

Патриция уже открыла рот, чтобы что-то возразить, но в этот самый момент над столом материализовалась официантка. С ловкостью профессионала она опустила тяжёлую, пышащую жаром тарелку с моим стейком прямо передо мной — причём практически на руку Патриции.

Ну вот и отлично. Француженке ничего не оставалось, кроме как поспешно отдёрнуть свою изящную ладонь, спасаясь от горячего фаянса. Жар от мяса надежно разбил наш тактильный контакт, и я мысленно поблагодарил официантку за столь своевременную подачу.

— Докажите! — с лёгким вызовом подняла подбородок Патриция, окончательно убрав руку от пышущей жаром тарелки.

— Да без проблем, — легко согласился я, аккуратно нарезая стейк. — Выбирайте любую тему, я отвечу. Но с одним условием: вы тут же ответите на аналогичные вопросы по русской культуре. Вы же у нас специалист по «широкой русской душе»? — поддел я её с самой невинной улыбкой.

— Ну что ж, — с победоносной ухмылкой произнесла Патриция, изящно подперев подбородок ладонью. — Тема — французская музыка.

Я едва сдержал прорвавшийся наружу смех. Французская музыка! Если бы она только знала, насколько мимо цели бьёт этот её «козырь». Лена была фанатично помешана абсолютно на всём французском. В своё время она даже иностранный язык в школе выбрала исключительно из безумной любви к Франции. Дома у нас годами без остановки крутился классический шансон шестидесятых и семидесятых годов — все эти мотивы были вбиты в мою память намертво.

— Внимательно слушаю, — невозмутимо отозвался я, отправляя в рот сочный кусок стейка.

— Для начала что-нибудь базовое, — Патриция с азартом прищурилась. — Назовите мне того, кто пел легендарную «Sous le ciel de Paris». И имя какого-нибудь культового эстрадного певца из семидесятых.

Я медленно прожевал, отложил нож с вилкой и с наигранным разочарованием качнул головой.

— И это, по-вашему, проверка? Вы серьёзно? — я иронично посмотрел на неё. — Про песню о парижском небе вам ответить про Эдит Пиаф или всё-таки вспомнить Ива Монтана? А на семидесятые вы ждёте от меня имён вроде Джо Дассена или Мирей Матьё?

Патриция на мгновение застыла, её выразительная бровь удивлённо взлетела вверх.

— Патриция, вы бы ещё про Шарля Азнавура или Патрисию Каас спросили, — продолжил я, откидываясь на спинку кресла. — Вы, кажется, плохо понимаете наш менталитет. Насчёт глубин русской души мы можем спорить бесконечно, но того же Джо Дассена и Мирей Матьё у нас знает абсолютно любой прохожий на улице. Их пластинки в своё время стояли в каждом советском доме. Вы задали вопросы, на которые ответит даже школьник. Давайте что-нибудь по-настоящему сложное, а то пока всё это смахивает на викторину для детского сада.

Алиса рядом со мной победоносно фыркнула, явно гордясь отцом, и с чувством выполненного долга втянула через трубочку остатки колы.

— Про русскую музыку можете даже не отвечать, — добавил я, опережая её выпад. — Чайковского и Стравинского и так весь мир знает, это было бы слишком просто.

Патриция лишь небрежно пожала плечами и с тонкой, едва заметной ухмылкой парировала:

— Ну, кроме Чайковского и Стравинского есть ещё Рахманинов и Шостакович, не так ли?Так что не думайте, что я ограничиваюсь только классической верхушкой.

— Хорошо, — я улыбнулся, расправляясь с последним сочным кусочком стейка и запивая его глотком белого вина. — Один — один. Следующий ваш выход.

Патриция задумалась. Она молчала довольно долго, изящно подперев подбородок пальцами и внимательно разглядывая меня, словно пыталась нащупать самое уязвимое место в моей эрудиции.