— Но что мы видим вместо благодарности и совместного развития? — в голосе француженки проскользнула едва заметная, уничтожающая ирония. — Мы видим, как второй руководитель компании, совершенно не разбираясь в ситуации, устраивает публичные истерики, выдвигает дикие уголовные обвинения и провоцирует панику среди кредиторов. Как говорят американцы, господин Аркадий Алексеевич только что сам себе выстрелил в ногу. Причём из крупнокалиберного орудия. Нам, европейским инвесторам, совершенно непонятно, как можно вести какие-либо дела с человеком, который демонстрирует настолько катастрофический уровень некомпетентности и неспособность управлять собственными эмоциями.

— Мадам Патрисия, — осторожно вмешался ведущий, чувствуя, как эфир превращается в историческую сенсацию. — Означает ли это...

— Это означает ровно следующее, — отрезала Патрисия. В её тоне прозвучал окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. — Наш холдинг не видит ни малейшего смысла в продолжении какого-либо взаимодействия с подобным управлением. Продолжать работу в условиях такого правового и организационного хаоса невозможно. В связи с этим я официально заявляю: мы немедленно сворачиваем всё совместное сотрудничество и полностью разрываем любые контракты с холдингом «Беловежская Пуща». Мы отзываем наши инвестиционные программы и переводим все юридические претензии в плоскость международных арбитражей. Засим прощаюсь. Всего доброго, Москва.

В динамике раздались короткие гудки.

Патрисия положила трубку. В радиостудии образовалась такая оглушительная, гробовая тишина, что было слышно, как шуршит диффузор микрофона. Разгром был не просто полным — он был абсолютным. В прямом эфире, на глазах у сотен тысяч слушателей, включая банкиров, следователей и крупных бизнесменов, Аркадий Алексеевич не просто потерял репутацию. У него на глазах только что разрушился главный международный контракт, составлявший девяносто процентов капитализации его холдинга.

— Э-э-э... Аркадий Александровичь? — после затянувшейся паузы выдавил из себя заикающийся ведущий. — Вы... вы можете как-то прокомментировать заявление французской стороны?

Но в ответ в эфире раздался лишь звук отодвигаемого стула и судорожный, задыхающийся кашель человека, у которого только что из-под ног выбили последнюю табуретку. Дикторская студия задохнулась в беспомощном шуме помех, а затем наступила тишина.

Я сидел в глубоком кресле и ошарашенно смотрел в темнеющее окно

И это... всё?!

И вот с этим он решил развязать полномасштабную войну?! С этим беспомощным раскладом он пошёл на таран структуры, которую мы строили пятнадцать лет? Да кто, мать его, ему вообще советует? Или он сам, окончательно уверовав в своё незыблемое умение рулить, окружил себя отрядом подхалимов и кивал, пока они пели ему о его величии,?

Я ведь месяцами отстраивал свой бункер. Перепроверял каждую цифру в балансе, намертво запечатывал офшоры, сутками не вылезал из терминала, у меня с на руках была папка с настоящим балансом.

У ощущал себя боксером который полгода пахал на пределе человеческих возможностей, готовясь к финалу Олимпийских игр по боксу, а в итоге вышел на ринг и обнаружил перед собой перепуганного перворазрядника, который сломался ещё до первого гонга.

Никакого триумфа. Никакого удовлетворения от победы. Только липкая досада, опустошение и глухое раздражение на самого себя за то, сколько сил и жизни я сжёг на подготовку к этой битве с призраком.

Как оказалось, напрасно я так думал...

Правила существуют не для того, чтобы их нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать. Разница, согласитесь, огромная.

Сколько я потерял на этом в прошлой жизни — считать страшно.

Сидишь перед экраном, расписываешь план. Вход здесь, выход здесь, стоп вот тут. Всё выверено до цифры.

А потом рынок дёргается не в ту сторону, внутри что-то ёкает — и ты выбрасываешь этот план к чёртовой матери. Двигаешь стоп. Досиживаешь позицию. Добираешь на просадке, потому что ну сейчас-то точно отскочит.

А после закрытия сидишь и с искренним недоумением смотришь в экран.

Всё же было расписано. Чёрным по белому. Твоей же рукой. Полчаса назад.

Почему я это сделал?

Ответа нет и не будет.

Так вот. Всё это я прекрасно знал.

И всё равно нарушил.

Поначалу я искренне наслаждался этим затворничеством: сидел в глубоком кожаном кресле, не спеша пил крепкий кофе, перечитывал классику, лениво следил за бегущими котировками на мониторах. Я чувствовал себя абсолютным победителем — человеком, который всё правильно рассчитал, предусмотрел любой сокрушительный удар и выстроил безупречную защиту. Аркаша казался мне просто старым, выжившим из ума маразматиком, возомнившим себя Наполеоном и споткнувшимся о собственное тщеславие.

Но к концу первой недели мой идеальный бункер начал меня медленно убивать.

Я сидел там уже просто по инерции.

Стало скучно.

Потом стало тошно.

К шестому дню я знал наизусть каждую трещину на потолке. Я перечитал всё, что было в квартире, включая инструкцию к кофемашине. Я трижды перебрал содержимое сейфа, дважды почистил стволы, которые и без того были в идеальном состоянии, и один раз, от полной безнадёги, разобрал и собрал обратно системный блок.

Я делал зарядку по два раза в день. Отжимался, приседал, качал пресс, ходил по коридору из угла в угол — восемь шагов туда, восемь обратно.

Проблема в том, что я по натуре человек деятельный. Мне надо куда-то ехать, с кем-то говорить, что-то решать. Сидение на месте для меня хуже физической боли.

К восьмому дню внутри уже отчётливо звенело.

И вот на девятый я принял решение.

Оно было идиотским, я это понимал даже в тот момент. Но человек, просидевший девять суток в бетонной коробке, аргументы понимает плохо.

Я сказал себе так.

Меня ищут не по-настоящему. Никакого федерального розыска в реальности нет: дело возбудили, повестку отправили по адресу прописки, но фотографии моей у постовых нет, и на каждом углу меня никто не караулит.

Аркадию сейчас не до меня — он тонет и отбивается от банков.

А я схожу с ума в четырёх стенах и от этого начинаю ошибаться. Живому человеку нужно хотя бы иногда выходить наружу.

Логика была железная. Как всегда в таких случаях.

Я оделся неприметно: старая тёмная куртка, кепка, шарф до подбородка. Взял немного налички, документы на другую фамилию оставил дома — с ними попадаться хуже, чем вообще без документов.

Ствол не взял.

Тоже слав богу.

«Фиат» я оставил, как обычно, за одну станцию от метро — в глухом дворе, в граде снятого на месяц. Правило это я соблюдал всегда: машина не должна стоять там, куда ты идёшь. полчаса езды и снова метро и я вышел у большого торгового центра на юге города.

И, чёрт возьми, мне стало хорошо.

Просто от людей.

Меня накрыло гулом. Живым, тёплым, беспорядочным гулом торгового центра в разгар буднего дня.

Девять суток я не слышал ничего, кроме гудения вентиляторов и попискивания сканера. Девять суток я не видел ни одного лица, кроме собственного в зеркале.

А тут это всё разом обрушилось на меня: голоса, шаги, скрип эскалаторов, звонки касс, чей-то смех, объявление по громкой связи о скидках в отделе бытовой техники.

Пахло выпечкой. Настоящей, из пекарни на первом этаже, где в стеклянной витрине лежали булки с корицей, и запах стоял такой, что у меня свело челюсти.

Я стоял посреди прохода и просто дышал.

Мимо шла жизнь.

Женщина катила коляску и одновременно говорила по телефону, зажав его плечом. Двое подростков ржали над чем-то у автомата с газировкой. Пожилая пара медленно шла вдоль витрин, и старик нёс обе сумки, а старуха держала его под локоть.

Я побрёл по этажам. Совершенно бесцельно.

Постоял у витрины с инструментами. Минут двадцать разглядывал шуруповёрты — хорошие, немецкие, с двумя аккумуляторами в комплекте. Мне они были не нужны абсолютно. Я просто стоял и читал характеристики на ценниках, как читают увлекательную книгу.