«Бизнес, который я строил годами, стал жертвой циничной, тщательно спланированной аферы! Мой бывший компаньон, человек, которому я доверял как себе, воспользовался полномочиями и совершил наглый вывод активов. Миллионы евро, предназначенные для оплаты уникального оборудования, ушли на офшорные счета, а само оборудование до сих пор не поставлено. Более того, поняв, что правоохранительные органы вот-вот его прижмут, он бросил всё и сбежал за границу, где сейчас скрывается от следствия».

Он сделал драматичный вдох и зашуршал бумажками.

Слушать это было по-настоящему смешно.

Аркаша расписывал меня как гения криминального мира. Этакого подпольного Мориарти, который одним движением руки разорил его благородную империю.

Но я знал его слишком хорошо, чтобы не заметить главного.

Праведный гнев на глазах сменялся совсем другой, куда более приземлённой эмоцией.

Паникой.

Ему нужно было не просто облить меня грязью. Ему требовалось срочно тушить пожар, который уже добрался до его собственных штанов.

«Но я хочу сказать о другом».

Тон резко изменился. Голос просел, растерял командный металл и стал почти искательным.

«Главная беда даже не в том, что нас обокрали. Главная беда в том, как на эту ситуацию отреагировала наша финансовая система».

Вот оно.

Ради этого он и пришёл на радио.

«Я хочу публично признать свою ошибку», — произнёс Аркаша с надрывом, приступая к классическому ритуалу посыпания головы пеплом. — «Да, я виноват. Как руководитель, как основатель компании, я проявил непростительную доверчивость. Я слишком погрузился в стратегию и ослабил операционный контроль, доверившись не тому человеку. Это моя личная тяжелейшая ошибка, и я готов нести за неё полную ответственность».

Он выдержал паузу, явно рассчитывая, что показное покаяние вышибет у слушателей скупую мужскую слезу.

В реальности это выглядело как попытка должника выпросить отсрочку.

«Я обращаюсь напрямую к руководству банков-партнёров! К председателям правлений, к директорам кредитных комитетов, многие из которых наверняка слушают этот эфир! Господа! То, что происходит последние двое суток, — это катастрофическое недоразумение! Ваша паника абсолютно беспочвенна!»

Он замолчал и судорожно глотнул воды. В тишине студии отчётливо стукнуло донышко стакана о полировку стола.

«Вы массово выставляете нам инкассовые поручения. Блокируете операционные счета, закрываете овердрафты, требуете досрочного погашения всех линий. Но поймите простую вещь: этим вы не спасаете свои деньги. Вы своими руками режете курицу, которая годами несла вам золотые яйца! Вы создаёте искусственный дефолт там, где его не должно быть!»

Дыхание у него сбилось, и он говорил уже прямо в мембрану, глотая окончания.

«Компания абсолютно ликвидна! На складах товарные остатки на миллионы, у нас пул государственных и частных контрактов! Да, есть проблемы с выплатами из-за следственных действий — но это мера временная! Уголовное дело возбуждено по нашему же заявлению, мы сами очищаем бизнес от криминального элемента!»

Ему казалось, что он произносит великую спасительную речь. Что банкиры сейчас растрогаются, устыдятся и отзовут требования.

«Я прошу вас проявить хладнокровие и профессиональную выдержку!»

Голос окончательно сорвался с солидного баритона на фальцет.

«Не устраивайте эффект домино! Если вы нажмёте на курок и обрушите холдинг досрочными требованиями, не выиграет никто! Вы запустите банкротство, где активы уйдут с молотка за копейки, и потеряют все! Дайте нам две недели! Следствие всё установит, аресты снимут, мы вернём похищенное и войдём в график! Не поддавайтесь панике! Мы держим ситуацию под контролем!»

Я сидел в сумерках кабинета,и мне было грустно

Держим ситуацию под контролем. Надо же.

Аркаша сидел перед микрофоном публично посыпал голову пеплом и умолял кредиторов не пускать его по миру.

Он был убеждён, что это его трибуна и его спасательный круг.

И даже не догадывался, что своим покаянием только что окончательно убедил всех банкиров столицы: холдинг смертельно ранен и валится в пропасть.

А в тот момент, когда он судорожно переводил дух после своего унизительного монолога, в динамиках снова зазвучал спокойный, чуть ироничный голос ведущего.

«Что ж, Аркадий Александрович, ваша позиция предельно ясна. Но у этой истории есть и вторая сторона. И прямо сейчас к нашему эфиру подключается Париж».

— С нами на прямой связи из Парижа — мадам Патрисия, вице-президент французского промышленного концерна и ключевой европейский партнёр холдинга, — прозвучал вежливый голос Вадима Стрельцова. — Мадам Патрисия, добрый вечер. Вы слышали только что прозвучавшие заявления Аркадия Алексеевича? Как вы можете прокомментировать ситуацию с хищением средств и сорванными поставками оборудования?

В эфире возникла лёгкая пауза, за которой последовал мягкий, кристально чистый звук установившегося международного соединения. И затем раздался её голос.

Это был голос не просто женщины, а настоящей снежной королевы. Абсолютно спокойный, безупречно выверенный, прохладный и гладкий, как дорогой свежий шёлк. В нём не проскальзывало ни единой эмоции, ни тени волнения, только едва уловимый, шармовый французский акцент, который придавал её словам какую-то особую, леденящую убедительность. По сравнению с только что бившимся в истерике, задыхающимся и мокрым от пота Аркашей, Патрисия звучала как само воплощение высшей европейской аристократии и непререкаемой бизнес-этики.

— Bonsoir, Вадим. Bonsoir, Москва, — произнесла она с небрежной, аристократической грацией. — Да, я внимательно слушала монолог господина Аркадия Алексеевича. И, признаться честно, пребываю в глубоком, крайнем изумлении. Я слушала его и просто не могла понять: о ком и о чём вообще говорит этот человек? Как руководитель высокого уровня может позволить себе выходить в прямой эфир национального радио, совершенно не проверив элементарные детали и не имея ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит в его собственном бизнесе?

В студии «РИА Новости» повисла звенящая, мёртвая тишина. Я буквально слышал, как Аркаша затаил дыхание, судорожно соображая, куда поворачивает сюжет.

— Господин Аркадий Алексеевич с таким драматизмом вещает на всю страну о каком-то «хищении», о «грабеже» и «бегстве компаньона», — продолжала Патрисия. Го голос был ровным и холодным, точно свежевыпавший альпийский снег, но каждое слово разило наповал, словно скальпель хирургического лазера. — Мне искренне непонятно, о каком хищении вообще может идти речь, если сам второй собственник фирмы и её законный совладелец категорически заявляет: никакого хищения не было и быть не могло! Более того, я хочу официально заявить на всю аудиторию вашей радиостанции: вся партия высоколабораторного оборудования, о которой так красиво причитает господин Аркадий, уже давно и в полном объёме отгружена, доставлена во Францию и находится на терминалах нашей компании. Все таможенные декларации закрыты, документы идеальны, и оборудование уже готовится к монтажу.

— Позвольте... Но как же... — пролепетал в микрофон ошеломлённый Стрельцов, но Патрисия мягко, не повышая тона, перебила его, не оставив ни малейшего шанса усомниться в её правоте.

— Более того, — чеканила она с ледяным спокойствием, — наша сторона безмерно благодарна Игорю Валерьевичу Пахомову. В это сложнейшее, кризисное время он проявил себя как настоящий визионер и выдающийся стратег. Игорь Валерьевич взял на себя невероятно тяжёлое финансовое бремя, сумел лично прокредитовать приобретение этого уникального оборудования и организовал его бесперебойную логистику. Это был блестящий шаг, который должен был дать мощнейший, беспрецедентный толчок нашему многолетнему сотрудничеству и вывести совместный бизнес на принципиально новый мировой уровень.

Я сидел в кабинете, едва сдерживая рвущийся наружу смех. Это была филигранная, просто поэтическая казнь. Посылать Аркашу в нокаут с такой изящной, ледяной грацией умела только Патрисия.