Он молчал.

Я поднялся — медленно, держась за поясницу, — и протянул ему руку.

Он посмотрел на неё. Потом на меня.

И спеси в его глазах больше не было. Было другое: то самое уважение, которое один боец испытывает к другому, когда понимает, что его переиграли.

Он взял мою ладонь, и я рывком помог ему встать.

— Проход в ноги у тебя хороший, — сказал я, отдышавшись. — Мощный. И реакция отличная.

— А голова?

— А голова у тебя нормальная. Просто ты ей пока не пользуешься, когда злишься. — Я взял с края ковра полотенце и вытер лицо. — Со временем пройдёт. Если доживёшь.

Он усмехнулся.

Впервые за всё утро.

— Уговор помнишь? — спросил я.

Андрей выпрямился и хмуро кивнул.

— Помню.

— Завтра в семь подъём. После завтрака жду у себя в кабинете. Что ты здоровый, я уже понял. А вот как у тебя голова работает — пока не знаю.

— Хорошо, сэр.

— Не сэр, а Игорь.

— Хорошо. Игорь.

— И вот что ещё. — Я перекинул полотенце через плечо. — Для Алисы и особенно для Кати мы просто немного поборолись, попробовали силы и остались очень довольны друг другом. Ясно?

Андрей посмотрел на свой красный локоть, потом на то, как я держусь за поясницу.

— Абсолютно ясно, — сказал он.

За завтраком атмосфера была натянутой. Алиса изо всех сил пыталась спрятать заплаканные, припухшие глаза, почти уткнувшись носом в чашку с чаем, а Катя все время смотрела на меня с подозрением. Её не обманули наши байки про «лёгкий спарринг» — женское чутьё напрочь отказывалось верить в эту идиллию.

Закончив с кофе, я поднялся и пошёл к себе в кабинет. Уже у самой лестницы я на секунду задержался и бросил короткий взгляд на Андрея. Парень выдержал его твёрдо, расправив плечи и чуть заметно кивнув, словно без слов подтверждая: «Уговор есть уговор, я всё помню».

Не прошло и пяти минут, как дверь кабинета приоткрылась.

Внутрь юркнула Алиса — взволнованная, готовая уже выяснять. Но не успела она сделать и двух шагов, как следом абсолютно спокойно вошла Катя.

Мягко прикрыла за собой дверь, отрезав дочери путь к отступлению.

Алиса мгновенно сникла.

Катя не спеша подошла ко мне, положила руки на плечи и посмотрела на меня

Я жил с этой женщиной десять лет.

И до сих пор, когда она вот так хмурилась, у меня где-то в голове включалась сирена. Не страх — я и слова-то такого про себя не признаю. Скорее чёткое понимание: сейчас ты будешь делать то, что она скажет, и не потому, что не можешь возразить, а потому что возражать не хочется.

С кем угодно я мог держать лицо. С губернаторами, с бандитами, с французами, с проверяющими из налоговой. А тут терял всю хватку за секунду

Если совсем честно — я был подкаблучник.

Правда, с одной оговоркой: Катя за десять лет ни разу этим не воспользовалась. Ни разу. Хотя вылепить из меня могла что угодно.

Может, поэтому и не пользовалась.

— Ну? — сказала она.

Одно слово. Больше ей обычно и не требовалось.

— Сядьте обе, — вздохнул я..

Потому что объяснить, зачем мне понадобилось валять этого парня на матах, коротко не получилось.

Что бы было ясно что я задумал надо рассказать что происходило.

Когда наша корпорация в двухтысячных пошла ко дну, и я прекрасно знал, кто был одной из главных причин.

Я.

После всего, что случилось той осенью,В 1998 году, меня попросту сломало. Я плюнул на сделки, на партнёров, на войны за активы и сферы влияния. Мне стало абсолютно всё равно, что будет с империей, которую мы строили одиннадцать лет.

Я хотел быть дома. Всё.

Дошло до того, что я почти дословно повторил ту самую фразу, которая через год прозвучит с экрана на всю страну. Я Устал. Я Ухожу.

И ушёл.

Полтора года я просто путешествовал. С Катей и Алиской. Италия, Испания, море, поезда, маленькие городки. Я не читал сводок, не всегда отвечал на звонки и первые месяца три просыпался с ощущением, что забыл что-то важное.

Потом перестал просыпаться с этим ощущением. И вот тогда понял, что живой.

Алиса приняла Катю далеко не сразу.

То есть присутствие её в доме она приняла — ребёнок разумный, и всё понимающий. Но держала на дистанции. Вежливо, ровно, непробиваемо.

Катя билась об эту стену два года.

Терпеливо, без единой попытки надавить, без обид, без разговоров в стиле «я же тебе как мать». Просто была рядом и ждала, пока девочка сама решит, что можно.

А я в это время разрывался между двумя самыми дорогими мне женщинами и чувствовал себя виноватым перед обеими сразу.

Не буду врать, что было легко. Ссоры, молчание по три дня, хлопанье дверьми, слёзы в ванной — всё как у людей, только с моим личным ощущением, что я и тут всё сломал.

Собирали мы эту семью по кирпичику два года .

А когда я наконец выполз из своего анабиоза и вернулся к делам, выяснилась одна вещь.

Корпорация не просто выжила без меня.

Реструктуризацию провели грамотно, лишнее отрезали, нужное сохранили, и работала она теперь чище и спокойнее, чем при мне.И мне сказали : Игорь. да все нормально отдыхай дальше

Я тогда сутки ходил мрачный. А потом рассмеялся.

Потому что понял простую штуку: незаменимых нет. И слава богу. Иначе я бы так и просидел в том кабинете до самой смерти, а Алиску увидел бы уже на её свадьбе.

И дело было даже не в том, что Петр Васильевич и Аркадий вдруг переродились и в один миг превратились в цивилизованных, вменяемых капиталистов. Просто в фундамент нашей системы изначально был заложен колоссальный запас прочности, а сама эпоха дикого капитализма на стыке веков совершила крутой вираж.

После сокрушительного дефолта девяносто восьмого года, который, казалось, должен был похоронить весь отечественный бизнес, неожиданно начался мощнейший, небывалый экономический подъём. В двухтысячном году страна буквально ожила: ВВП рванул вверх почти на десять процентов, промышленность поднялась на одиннадцать, а строительство и торговля и вовсе взлетели.

Причины этого чуда были просты и циничны. Рубль после девальвации упал на самое дно, сделав импортную продукцию безумно, астрономически дорогой. Заморская косметика, которая раньше заполоняла все прилавки, теперь стала большинству не по карману. И вот тут наше косметическое производство получило свой главный, золотой билет. Мы производили понятный, качественный и, главное, доступный продукт прямо здесь, на месте. Импортозамещение, о котором тогда ещё никто не говорил громких слов, сработало в нашу пользу автоматически. А подскочившая до двадцати восьми долларов за баррель нефть залила страну валютой, вернув предприятиям оборотные средства.

Но главное — на наших глазах сменилась сама культура бизнеса.

Кровавые девяностые с их бандитскими наездами и принципом «кто сильнее — тот и владелец» стремительно уходили в прошлое. Наступала эра тех, кто контролирует компанию юридически, финансово и грамотно держит связи с администрацией.

Даже быт изменился до неузнаваемости. Если ещё в девяносто восьмом директор завода мог спокойно сказать рабочим или партнёрам: «Денег нет, рассчитаемся коробками с шампунем и губной помадой», — и больше половины всех сделок в стране шло по дикому бартеру, то теперь эта эпоха взаимных зачётов мгновенно схлопнулась. Бартер упал ниже двадцати процентов. Бизнес снова начал жить настоящими, живыми деньгами — безналичными банковскими платежами, нормальными инвестициями и реальной прибылью.

Именно этот мощный финансовый поток, умноженный на грамотную юридическую защиту, которую мы успели выстроить, и удержал корпорацию на плаву, когда я опустил руки. Машина продолжала работать, генерируя капитал, который теперь давал мне полную свободу действий.

Мне отдали полный контроль над акциями и всей биржевой стратегией.

Ломать голову над комбинациями, если честно, особо не приходилось.