В той жизни я эти механизмы прошёл на своей шкуре. Помнил каждый разворот, каждую панику и каждый отскок. И теперь просто расставлял позиции заранее, как расставляют фигуры на доске, когда книга всех шахматных этюдов висит перед глазами.

На Западе к двухтысячному дозревал технологический пузырь. Компании без выручки, без прибыли и часто без внятного продукта стоили дороже промышленных гигантов только за то, что в названии стояли три буквы «com». Мультипликаторы улетели в область, где им нечего было делать.

Там надо было хладнокровно играть на понижение. Не пытаться поймать вершину — вершину не ловит никто, — а набирать короткие позиции частями, с расчётом на то, что падение растянется года на два.

Оно и растянулось.

На российском рынке всё было ровно наоборот. Здесь начиналась эпоха сырьевого роста: нефть после кризиса пошла вверх, компании стоили копейки относительно запасов, а иностранцы только-только возвращались.

ЛУКОЙЛ пёр вверх стабильно и предсказуемо. ЮКОС рос быстрее всех — за несколько лет бумаги подорожали в десятки раз, и Аркаша ходил счастливый, как ребёнок в кондитерской.

С таким знанием проиграть было практически невозможно.

Единственной ложкой дёгтя стали две наши стычки с Аркадием. Оба раза из-за решений, которые казались ему чистым безумием.

Первая случилась, когда я вышел из ЮКОСа.

Полностью. Весь пакет, на растущем рынке, когда бумага прибавляла чуть ли не каждую неделю.

Аркаша тогда чуть не поседел.

— Игорь, ты сдурел?! Они же растут! Там золотые горы, а ты всё сливаешь!

Пришлось объяснять.

— Аркаш, посмотри не на график, а по сторонам. Бумага растёт не потому, что компания хороша, хотя она хороша. Она растёт потому, что человек, который ею владеет, стал слишком заметен. Он финансирует политику, у него собственная внешняя дипломатия и телеканалы. В этой стране такое не прощают.

— И что?

— А то, что риск здесь не рыночный. Рыночный риск я умею считать. А этот не считается никакими моделями: он либо ноль, либо сто процентов. И реализуется за одну неделю.

Я тогда объяснил ему простое правило, которое усвоил в прошлой жизни дорогой ценой.

Большие деньги, особенно быстрые и никак не защищённые, не дают тебе безопасности. Они делают из тебя мишень. Лучше расти медленнее, но твёрдо знать, что завтра к тебе не придут те, кто стоит выше.

Аркаша тогда так до конца и не поверил.

Поверил через полтора года, когда посмотрел новости.

Второй раунд просветительской работы понадобился, когда он обнаружил, что выведенные деньги я не переложил ни в ЛУКОЙЛ, ни в наши собственные предприятия, которые после кризиса росли как на дрожжах.

— Почему мы не вкладываем в расширение? — кипятился он. — Зачем миллионы лежат мёртвым грузом?

Я усадил его и разложил на пальцах.

— Аркаш, расширяться надо не на свои. На свои расширяются те, у кого нет доступа к чужим.

— Не понял.

— Смотри. Есть у тебя сто миллионов. Ты можешь вложить их в стройку и через три года получить завод. А можешь взять кредит под восемь процентов, построить тот же завод на чужие деньги, а свои сто миллионов держать в ликвидности.

— И в чём выгода? Проценты же платить.

— Выгода в том, что через три года у тебя будет и завод, и деньги. Плюс подушка на случай, когда рынок в очередной раз ляжет. А он ляжет обязательно, вопрос только когда. И вот тогда те, кто вложил всё своё, побегут распродавать активы за треть цены. А ты придёшь и купишь.

Тем более что кредиты нам давали охотно и под смешной процент. Предприятие наполовину французское, с безупречной европейской репутацией и понятной отчетностью — для банков мы были подарком.

А в конце две тысячи второго, когда я как раз собирался заходить крупными траншами на американский рынок, умерла бабушка.

Обычный грипп.

Она пожаловалась на слабость в четверг. В субботу я разговаривал с ней по телефону, и голос был нормальный, только сипела немного. Сказала: не выдумывай, полежу и встану, я эти простуды всю жизнь на ногах переносила.

В понедельник её положили в больницу.

В четверг её не стало.

Двусторонняя пневмония, восемьдесят два года, сердце не выдержало нагрузки. Всё.

Я успел прилететь, но она была уже без сознания.

Что было самое страшное?

Не то, что я не успел попрощаться. Это как раз штука объяснимая, так бывает у всех.

Паршиво было другое.

Я посчитал.

Я сел и посчитал, сколько раз за последние три года видел её живой.

Одиннадцать. Одиннадцать раз за три года. Дни рождения, Новый год, пара приездов на дачу. Причём в среднем часа по два-три, потому что всегда куда-то торопился.

Да она жила далеко, но я мог ее видеть, а сейчас все

И вот тут меня накрыло снова.

Потому что в прошлой жизни было ровно то же самое. Я тогда сидел в чужой стране, зарабатывал свой первый миллион, звонил раз в месяц и всё собирался приехать. Приехал на похороны.

Мне дали вторую попытку.

С деньгами, со знанием, с возможностью сесть в самолет и через несколько часов быть у неё на кухне. Я мог возить её к любым врачам, отправлять на любые курорты — я, собственно, и возил, и отправлял. Оплачивал лучшее.

Только это не то, чего она хотела.

Она хотела, чтобы я приезжал. Просто приезжал, садился за стол и рассказывал, как дела. И спрашивал, как у неё.

А я платил деньгами, потому что деньгами проще. Деньги не требуют времени.

И вот в чём главная насмешка: в этой жизни она умерла даже раньше, чем в той.

Все мои миллионы, все связи, всё моё драгоценное знание будущего оказались бессильны перед обычным сезонным вирусом.

Я мог предсказать крах биржи с точностью до дня.

А самого простого — что человек, который тебя вырастил, не будет жить вечно, и что времени осталось меньше, чем кажется, — я так и не понял.

После похорон я ушёл в себя недели на три.

Не пил, не буянил, ничего такого. Просто перестал разговаривать. Сидел в кабинете, смотрел в окно и ничего не хотел.

И вот именно тогда Катя с Алисой окончательно нашли друг друга.

Дочь бабушку обожала. А мой ступор напугал их обеих так, что все прежние недомолвки разом отвалились за ненадобностью.

Они объединились и вытаскивали меня вдвоём.

Позже Катя рассказывала, что первым разговором по душам у них был именно тот — на кухне, ночью, когда Алиска пришла к ней и спросила: «А папа теперь всегда такой будет?»

Лёд между ними растаял.

Иногда семьи собираются именно так. Не за праздничным столом, а у гроба.

Вернувшись в Москву и уйдя с головой в свои метания, финансовые комбинации я едва снова не упустил Катю. В своём эмоциональном оцепенении и желание заткнуть тоску работой я долгое время просто не замечал, что моя женщина становится всё печальнее и печальнее, словно тихо увядая на глазах.

Не раз и не два, возвращаясь поздно с работы или просыпаясь среди ночи, я находил её тихо плачущей. То она сидела в полумраке на диване, до боли стискивая в руках старого Алисиного плюшевого медведя, то я заставал их с дочкой в детской — они сидели на кровати в обнимку, и Катя тихо утыкалась носом в Алисино плечо, а дочь гладила её по волосам, успокаивая совсем как взрослая.

Мне в моём эгоистичном горе казалось, что Катя просто тяжело переживает мою замкнутость и общее семейное несчастье. Но когда я наконец вынырнул из своей депрессии и пошёл в открытую, решив серьёзно поговорить и вытащить из неё правду... выяснилось, что я — настоящий, абсолютный олень. Причём олень в квадрате.

Оказалось, Катя уже больше года безумно хотела ребёнка. Нашего общего ребёнка.

Она уже целых двенадцать месяцев изо всех сил пыталась забеременеть, высчитывая дни, графики и циклы. А я, безнадёжный чурбан, всё это время свято верил, что её неожиданные, ураганные вспышки страсти, когда она буквально затаскивала меня в постель как ненасытная любовница, были просто проявлением её пылкой нежности и попыткой отвлечь меня от мрачных мыслей!