Пока я витал в облаках, переживал и строил из себя рокового, страдающего философа, моя женщина тихо вела настоящую партизанскую войну за наше общее будущее, проходя через надежды и ежемесячные разочарования в одиночку. И когда до меня наконец дошёл весь масштаб моей слепоты, мне стало одновременно и безумно стыдно, и тепло на душе.

И снова я сделал то, чего никогда не смог бы сделать, если бы работал в прежнем бешеном ритме или если бы вся жизнедеятельность корпорации до сих пор намертво зависела от меня одного. Объяснив ситуацию «старикам» и Серёге, я отодвинул все бизнес-проекты на второй план и с головой ушёл в спасение нашего брака и нашей семьи.

Мы объездили лучшие клиники Германии и США, перечитали тонны медицинской литературы, но в итоге нам помогла... смешно сказать, Патриция. Узнав о нашей проблеме, она лично отвезла нас в Швейцарию к своим проверенным профессорам. Там, за сумасшедшие деньги и благодаря грамотно подобранной гормональной терапии, мы уже через месяц получили тот самый долгожданный, счастливый результат.

У нас родились девчонки-близняшки — Настя и Ната. Две маленькие, невероятно трогательные крохи, которые с первых дней жизни были точной, безупречной копией Кати.

И вот тут в нашей семье произошло то самое окончательное, настоящее сближение, о котором я мог только мечтать. Алиса просто поверить не могла своему счастью: у неё наконец-то появились сразу две младшие сестрёнки! Прилетая из школы, она прямо с порога на ходу чмокала меня в щёку и на всех парах летела в детскую к малышкам. Её от них невозможно было оторвать.

Именно тогда, совершенно естественно и искренне, Алиса впервые стала называть Катю мамой.

Дочь оказалась удивительно взрослой и заботливой старшей сестрой: практически с самого рождения близнецов она могла легко справиться с чем угодно. Алиса сама разводила смесь, кормила девчонок, меняла им памперсы, развлекала и присматривала за ними с такой нежностью, что мы с Катей просто разводили руками .

Родили для себя а оказывается..

Когда я снова появился в офисе корпорации и попытался включиться в рабочие процессы, меня встретили ощутимо холоднее, чем раньше. Причин для этого «похолодания» в руководстве было две.

Первой причиной стал Аркаша. За время моего отхода от дел он окончательно утвердился на моих прежних позициях. Его наработанные связи со старыми друзьями давали зелёный свет большинству его прожектов, а наш давний конфликт из-за моего решения полностью выйти из ЮКОСа в июне две тысячи третьего года лишь сильнее испортил отношения.

С точки зрения чистых финансов и текущих цифр Аркадий на тот момент выглядел абсолютно правым: акции компании летели вверх как ракета. Объявление о слиянии с «Сибнефтью» и приток иностранных инвесторов делали её главным активом страны. Деньги, вырученные нами от продажи этого пакета, лежали на оффшорных счетах и приносили скромную, консервативную прибыль, пока российский рынок шёл на рекорд за рекордом. Аркаша смотрел на меня как на безумца, лишившего компанию колоссальной выгоды.

Но я опирался на факты и знание того, куда двигался мир. Две тысячи третий год стал точкой глобального перелома. В США после начала военной операции в Ираке спала неопределённость, и просевший после краха доткомов рынок начал стремительный разворот вверх — именно туда, в восстанавливающийся технологический сектор, я и переводил средства. В России же на фоне высоких цен на нефть и экономического подъёма менялась сама парадигма: период независимых олигархов завершался, уступая место прямому подчинению бизнеса государству.

Для любого, кто умел анализировать факты, было понятно заморозки акций юкоса означали одно: конфликт зашёл слишком далеко. Быть крупным вкладчиком этой структуры скоро стало бы смертельно опасно для всего нашего бизнеса. Я спас наши капиталы, но Аркаше, увлечённому биржевой ралли, доказать это было невозможно.

Второй причиной натянутой обстановки стал Петр Васильевич. он начал стремительно сдавать — и физически, и ментально. Старый партнер, бывший некогда брутальным и непоколебимым организатором, на глазах превращался в уставшего, сдавшего позиции человека, который больше не мог удержать баланс сил в директоре.

И если физическую усталость Васильевича можно было принять как данность и просто разгрузить его, передав текучку младшим замдиректорам, то его ментальный уход мы — сытые, увлечённые своими победами и семейными драмами — элементарно проглядели.

Мы списали всё на его возраст, суровый характер и привычную замкнутость. Ну сидит старик у себя в кабинете часами, молча смотрит в окно, не влезает в наши с Аркашей биржевые воины — и ладно. Думали, отдыхает, переваривает сытую старость.

А потом со мной связался Сергей.

Разговор получился коротким и оттого ещё более жутким. Серёга приехал ко мне без предупреждения, молча выпил стакан воды и сказал, что с нами уже почти неделю пытается поговорить один человек — частный психиатр и невролог, к которому Васильевич, как выяснилось, тайно ходил уже больше года.

Мы встретились в закрытом кабинете. Врач — сухой, пожилой мужчина с усталыми глазами — не стал смягчать выражения и выложил нам всю правду на стол.

Диагноз звучал как приговор: тяжелейшая, глубоко запущенная клиническая депрессия, которая на фоне хронического сосудистого голодания мозга и нелеченного стресса переросла в необратимое затухание мозговой деятельности. А следом за этим стремительно, как снежный ком с горы, уже покатилась сосудистая деменция.

— Мозг просто выключает сегмент за сегментом, — спокойно, без эмоций объяснял доктор. — Это не произошло вчера, Игорь Сергеевич. Процесс шёл годами. Сначала организм боролся, а потом... потом человек просто сам разрешил себе угаснуть. Если бы вы привели его ко мне года три назад, когда всё ограничивалось депрессией, мы могли бы купировать процесс, затормозить его препаратами, сохранить ему ясность ума ещё на десятилетие. Но сейчас... сейчас нейронные связи рушатся. Мы можем только сгладить уход.

Когда врач ушёл, я остался сидеть в кресле, чувствуя, как внутри всё заливает ледяной горечью.

«Снова, — стучало у меня в висках. — Я снова всё профукал».

Я крутил миллионные транши, покупал и продавал акции на американской бирже, спасал семью, строил идеальный мир для дочерей... и в этой гонке абсолютно не заметил, как глухо и безнадёжно гибнет человек, который когда-то прикрывал мне спину в самых кровавых замесах девяностых. Человек, без которого не было бы ни нашей корпорации, ни этого дома, ни самой моей жизни.

В тот же вечер я поехал к Перв-Васильевичу.

Он жил в своём огромном, строгом загородном доме, где половина комнат стояла с зашторенными окнами. Я застал его на веранде. Старик сидел в кресле-качалке, накрытый пледом. Перед ним на столе остывал чай в старом советском подстаканнике, а в руках он держал пожелтевшую фотографию своей любимой внучки Насти сейчас живущая в Америке на деньги деда .

В этот вечер ему ненадолго вернулась удивительная, почти прозрачная светлая ясность ума. Мы сидели с ним по-стариковски, без лишнего шума и пафоса, налив по пятьдесят грамм коньяку. И в этом тихом полумраке ПетрВасильевич неожиданно сам объяснил мне, отчего начался этот его медленный уход в небытиё.

— Ты не вини себя, Игорь, — тихо, слегка причмокивая сухими губами, проговорил он, глядя куда-то сквозь меня, в темноту сада. — Ты умный... ты в этот ваш новый мир как влитой вошёл. А я... а я ведь так ничего и не понял.

Он замолчал, долго смотря на остывающий чай, а потом заговорил снова — медленно, выбирая слова, словно вытаскивая их из угасающей памяти:

— Я ведь до последнего дня так и не понял этот ваш капитализм, Игорь. Не принял его. Я всю жизнь боролся Понимаешь? Вот с этим боролся он кивнул в сторону телевизора где шли новости , гордился тем, что мы — великая держава. А потом в девяносто первом нас просто выбросили на свалку. Объявили, что всё, во что я верил, за что я кровь проливал — это ошибка, нищета и глупость. Я проглотил. В девяностые с вами пошёл, зубы сцепил, пачкался, кровищу эту вместе с вами жрал... Зачем? А потому что верил: это морок. Это просто временная грязь, накипь. Что мы перетерпим, защитим людей, выстоим — и всё вернётся.