Я стоял в дверях кабинета, слушая этот гвалт, и чувствовал, как внутри окончательно укладывается дневное напряжение. Дом это главное.

Первое октября две тысячи девятого года.

Природа за окном машины уже давно сбросила прежний суетливый лоск и оделась в густую, сухую желтизну.. Мы возвращались из Шереметьево, где только что проводили Алису и Андрея обратно в Калифорнию.

Странно, но на этот раз внутри не было той сжигающей боли, как год с лишним назад, когда я впервые отправлял дочь в Стэнфорд. Тогда сердце разрывалось от глухой тревоги — казалось, я отрываю от себя живую плоть и бросаю её в чужой, равнодушный мир. Сегодня же на душе лежало ровное, глубокое спокойствие. Наверное, потому что я точно знал: рядом с ней шёл настоящий мужик. За эти месяцы Андрей без лишнего пафоса доказал своё право быть с моей дочерью — и в пыльных кассовых подвалах, и в жестких житейских проверках. Я больше не боялся отдавать своё самое дорогое в чужие руки Он любил её. По-настоящему, на разрыв, без дураков.

Эти полгода измениои всех. Моё прежнее представление об Алисе как об избалованной изменилось — вернее, изменилась сама Алиса. В первый месяц она, конечно плакала по вечерам на кухне и клялась, что ноги её больше не будет в этом «кассовом аду». Но затем случилось то, чего я никак не мог предугадать: она сдружилась с Верой.

Алиса случайно заглянула за стальной фасад нашего главного бухгалтера и увидела, что скрывается за её едким юмором и безупречной дисциплиной. У Веры на руках висели трое младших братьев, которых она тащила одна — без отца, без чьей-либо поддержки, одновременно удерживая на своих плечах сложнейшие финансовые потоки компании.

Для моей дочери, выросшей в стерильном загородном комфорте, это стало настоящим открвением. Она впервые столкнулась с неглянцевой жизнью. И в Алисе заговорила наша порода: она внезапно осознала, что не хочет быть папиной принцессой на готовых хлебах. Ей захотелось научиться пахать так же — до пота, честно, чтобы однажды с гордостью сказать самой себе: «Я сделала себя сама».

Кстати, этот поворот к суровой самостоятельности коснулся и Даши. Её конфликт с отцом из-за Серёги к началу осени достиг своего пика. Девчонка проявила неожиданный, почти мужицкий характер: хлопнула дверью.Но и отказалась переезжать к Сергею. Не захотела перепрыгивать из папиных рук в руки нового покровителя и превращаться в очередную содержанку. Вместо этого она сама сняла скромную однушку, устроилась на вечернюю работу и принялась зарабатывать на жизнь собственным трудом.

Они с Серёгой продолжали встречаться, но уже совсем на других началах — на равных, с честным уважением друг к другу. Я, признаться, проникся к ней искренним уважением. Да и сам Серёга рядом с такой Дашей постепенно очищался от старых призраков, вылезал из своей многолетней тоски и возвращался к жизни. Катя тоже опекала её как родную. Я смотрел на них и думал: как же это здорово, когда будущая жена твоего лучшего друга оказывается такой же цельной и сильной женщиной, как и твоя собственная.

Лес за окном плыл золотой стеной. Дети улетали взрослыми, сильными людьми, готовыми писать собственную историю. А у нас дома жизнь кипела своим чередом: младшие только-только пошли в школу — ранцы, первые оценки, шумные утренние сборы... Скучать в ближайшие годы точно не придётся.

Я откинулся на подголовник кожаного кресла, переплёл свои пальцы с пальцами Кати и чуть сильнее сжал её тёплую ладонь.На душе было абсолютно тихо. Я был счастлив. Пусть эта жизнь оказалась куда тяжелее, сложнее и драматичнее моей предыдущей, но она стала бесконечно более насыщенной, глубокой и настоящей. И наверное, именно в этом и заключается простое мужское счастье — знать цену каждому прожитому дню, держать удар и видеть, как построенный тобой мир выдерживает любые штормы.

— Ты чё, тварь, вернулся⁈ — незнакомый хамский голос вывел меня из размышлений. — Не понял?

Я нехотя поднял голову. Прямо на меня смотрел ствол причудливого ружья, покрытый странной резьбой.

— Э-э-э, парни, вы чего? — протянул я, уставившись на двоих в потрёпанной средневековой одежде. Мой измученный бессонницей мозг отказывался верить в происходящее. Костюмированная вечеринка? Съёмки нового сериала?

Сзади доносился навязчивый статический треск, словно от оголённых проводов, но обернуться и посмотреть, что там, я не мог. Не каждый день на тебя целятся из ружья. Даже такого несуразного, как это.

Парни явно нервничали, то и дело заглядывая мне за спину. Может, они под кайфом или сильно пьяны?

— Где Лютый? — тряс ружьём долговязый тип, чьи слипшиеся волосы больше походили на собачьи колтуны.

Прямо перед глазами, поверх перекошенных злобой лиц, мерцал прозрачный интерфейс новой игры. Тестовый вариант, ещё совсем сырой, требующий максимальной шлифовки. И он загораживал мне обзор.

Машинально потянулся рукой к лицу, чтобы снять дорогущие очки дополненной реальности. Не дай бог их повредить, работодатель с меня три шкуры сдерёт.

— Не двигайся! — взвизгнул долговязый, захлёбываясь матом. Его руки дрожали от напряжения. — Стой, сука! Пристрелю!

Я всё же успел дотронуться до виска. Очков на лице не было, но и интерфейс тут же исчез. Похоже, у меня галлюцинации… Ведь только что я тестировал новую игру!

Бабах!

Оглушительный грохот, вонь гари.

Что-то обожгло мне мочку уха, заставив дернуться от боли. Инстинктивно потянулся к ней. Пальцы встретили влажную теплоту.

— Ах ты тварь конченная… — прошептал я, переводя взгляд с окровавленной руки на долговязого ублюдка.

Пуля пролетела в сантиметре от виска. Я потянулся в карман за телефоном, чтобы вызвать полицию. Но телефона не было, впрочем, как и одежды.

Твою мать! Я абсолютно голый!

— Ты что творишь, дебил⁈ — раздался резкий, полный ярости женский голос. — Хочешь, чтобы сюда полицейские сбежались?

Низкорослую фигуру рядом с долговязым я принял за пацана, но теперь, в тусклом свете ночи, разглядел женские черты.

А ведь и правда, это оказалась девушка не старше двадцати пяти, хотя по грязным лохмотьям, что были на ней, сложно определить.

Девушка, нисколько не смущаясь, отвесила своему подельнику затрещину и отобрала у него ружье. В этот момент я заметил на её запястье какой-то сложный рисунок. Тату?

— Одним выстрелом поставил на уши всю округу! Ещё раз грохнешь — не только полицейских привлечёшь, а ещё и портал от такой встряски схлопнется!

— Да ты чё, Лиска? Не видишь? Это же наш барон! Живой! Значит, Лютый с Малышом не справились.

— Не слепая, — бросила она, снова наводя на меня ствол и целясь в грудь.

Я ошарашенно хлопал глазами, прикрывая ладонями причиндалы.

Мозг усиленно работал, пытаясь найти ответ на происходящее, но совершенно потерял логическую цепочку.

— Ребята, вы меня с кем-то спутали! — наконец выдавил я. — Какой барон? Какой Лютый?

Лиска окинула меня холодным оценивающим взглядом, задержав его примерно посередине, и одобрительно причмокнула.

— Кое-что у тебя, барон, действительно баронское, и в остальном… — она протянула так, что меня передёрнуло, — очень даже ничего.

— Вали его, Лиска, и бежим! — прошипел долговязый, переминаясь за её спиной. — Скоро сюда из-за выстрела полицаи нагрянут.

— Нельзя, — рявкнула она, продолжая держать меня на мушке. — Тогда портал закроется.

— Ну и чёрт с ним!

Лицо девушки исказила неприятная гримаса, по которой можно было понять, что где-то внутри идёт напряжённый мыслительный процесс.

— Нет, — после долгой паузы произнесла она. — Как думаешь, что будет с Лютым, когда портал схлопнется?