Внутри не осталось ни капли желания с кем-то бороться, выбивать из рук козыри, что-то доказывать или изливать праведный гнев. Вся эта ярость, которая тащила меня через бессонную ночь, через телефонные звонки в Нью-Йорк и подписанные миллионные контракты, выгорела до единой щепки. Осталась лишь дикая, свинцовая, удушающая усталость, которая мгновенно навалилась на плечи и прижала к земле.

— Это моё коммерческое предложение, — добавил я уже совсем глухо, сделав глубокий выдох. — Если вам интересно — принимайте. Нет — можете дальше крутить свои хороводы с интригами, но никакой свадьбы не будет.

Я встал, медленно повернулся спиной к онемевшему залу и пошёл к выходу. За спиной висела мёртвая тишина, но мне было уже абсолютно всё равно, что думают деды и что решает Патриция.

Но, сделав буквально несколько шагов и уже дойдя до массивной двустворчатой двери, я вдруг понял, что практически перестаю её видеть. Размытый силуэт ручки уходил в сторону, ровная линия дверного косяка начала уродливо двоиться и троиться. Пространство переговорной резко накренилось под безумным углом, будто всё здание нашей компании пошло ко дну.

Свет над головой мигнул и стал стремительно угасать, затягиваясь по краям густой, шелестящей чёрной пеленой. В ушах вспыхнул звенящий ультразвук, в мгновение ока заглушивший звяканье стаканов и чей-то испуганный, доносившийся будто из глубокого колодца возглас: «Игорь?!»

Всь мир схлопнулся в одну точку. Ноги окончательно превратились в вату, воздух выскочил из лёгких, и тяжёлый паркетный пол с бешеной скоростью рванул мне прямо в лицо.

Если кто-то думал, что, очнувшись в больнице, я увижу перед собой Катю, рыдающую у моей кровати, и у нас случится трогательный хэппи-энд — вынужден разочаровать. Хэппи-энды бывают только в американских фильмах. В жизни всё куда прозаичнее, суше и больнее.

Я очнулся под монотонное пиканье приборов в стерильной палате с белым потолком. За окном шелестела листва, на тумбочке стоял стакан воды, а рядом не было никого, кроме дежурного врача с зажатой в руках медицинской картой. Никаких роз, никаких слёз прощения, никакой Кати.

На третий день меня выписали. В графе «диагноз» аккуратным почерком было выведено: сильное нервное истощение, запредельный стресс. Врач сухим тоном прописал абсолютный покой, домашний режим и настоятельно рекомендовал сменить обстановку.

Я не стал спорить. Вернувшись в пустой особняк, я собрал чемоданы, взял под мышку Алису, заехал за мамой, и мы улетели в Италию. Считается, что Апеннинский полуостров с его мягким солнцем, древней архитектурой и размеренным ритмом жизни как нельзя лучше подходит для того, чтобы залечивать душевные раны.

Но Италия не помогла.

Среди кипарисовых аллей, старинных улочек и тёплого морского бриза я просто... погас.

Бывает такое состояние, когда внутри тебя будто окончательно выключают свет. Не перегорает лампочка со вспышкой и треском, а просто кто-то невидимый медленно поворачивает реостат, выкручивая яркость жизни до абсолютного нуля. Весь мир вокруг — лазурное небо, старинные фасады, шум прибоя, дорогие вина — всё мгновенно выцвело, превратившись в унылую, плоскую, свинцово-серую массу.

Единственным человеком, который удерживал меня на плаву и не давал окончательно камнем уйти на дно, была Алиса. Ради неё я выдавливал из себя подобие утренней улыбки, заставлял себя подниматься с кровати, держал её за маленькую тёплую ручку, пока мы гуляли вдоль побережья, и часами слушал её беззаботный детский лепет. Она была моим единственным якорем в этой жизни. Но стоило дочке отвернуться или заиграться с игрушками, как маска с меня тут же сползала, и я снова погружался в ледяной вакуум.

Я катастрофически сдал физически буквально за пару недель. В зеркало на меня смотрел какой-то чужой, усохший человек. Кожа обтянула скулы, щеки глубоко впали, а в глазах поселилась тупая, неходячая тоска. Настоящий задохлик — сгорбленный, с потухшим взглядом.

Итальянские врачи, к которым мама в панике затащила меня на осмотр, лишь беспомощно разводили руками. «Органически вы абсолютно здоровы, сеньор, — лепетал местный профессор, перебирая результаты моих анализов. — Это чистая психосоматика. Организм отвергает нагрузки». И с лёгкой душой пытался запихать в меня горсти сильнейших антидепрессантов и транквилизаторов. Я молча забрал рецепты, и выкинул их в ближайший мусорный бак прямо у клиники. Мне не нужны были химические глушилки.

Самое циничное заключалось в том, как на это реагировали окружающие. Редкие знакомые и светские приятели, с которыми приходилось пересекаться, при виде моей исхудавшей фигуры расплывались в комплиментах: «Игорь, надо же, как ты подтянулся! Тебе так идёт этот аскетичный вид, прямо посвежел, скинул лет пять!» Они искренне восхищались моей «формой», абсолютно не понимая, что эта «подтянутость» была результатом того, что еда вставала у меня поперек горла комом при первой же попытке проглотить хотя бы кусок.

И только наша Марья Ивановна, поехавшая с нами, чтобы помогать по хозяйству, всё прекрасно понимала. Эта добрая женщина смотрела на меня с тихой, едва сдерживаемой материнской болью. Она лишь тяжело вздыхала, качала головой и каждый раз за обедом пыталась незаметно подложить мне на тарелку лишний кусок запечённого мяса, подлить наваристого бульона или подсунуть любимую выпечку.

— Игоречек, ну съешь хоть ложечку, совсем ж от тебя ничего не осталось, — тихо шептала она, стоя за моей спиной.

А я не мог. Я вяло ковырял вилкой тарелку, выдыхал и отодвигал её в сторону. Организм просто отказывался принимать пищу, будто заблокировав все базовые инстинкты.

Но самым страшным временем суток была ночь.

Как только Алиса наматывала за день впечатления, укладывалась спать и в её детской воцарялась тишина, я уходил в свою спальню. Я ложился в широкую, холодную постель, зарывался головой под одеяло и... панически боялся заснуть.

Это был настоящий, животный страх перед сном.

Потому что каждую ночь, стоило мне смыкать глаза и проваливаться в забытьё, мне снился один и тот же до, до мельчайших деталей реалистичный сон. Мне снилась Катя. В этом сне она не уходила из моего кабинета. Она стояла на пороге, затем тихо подходила к моему креслу, мягко касалась своими теплыми пальцами моей щеки, улыбалась той самой нежной, светлой улыбкой и шептала: «Игорь, я всё поняла... Я вернулась. Всё хорошо». Я ощущал её тепло, слышал её дыхание, её запах, и сердце в груди разрывалось от невыносимого, оглушительного счастья...

А потом я просыпался.

Просыпался в полной темноте, в чужой спальне итальянской виллы. Открывал глаза и упирался взглядом в глухой, мёртвый потолок. Понимание, что это был лишь фантом, обрубок моего собственного бреда, накрывало такой ледяной, безысходной волной, что хотелось выть в подушку . Заснуть снова после этого было невозможно. И я просто лежал до самого рассвета, уставившись в темноту, слушая, как стучат ставни от ветра, и с ужасом ждал нового дня.

Так прошёл месяц.

Пока я блуждал бестелесным призраком по Апеннинскому полуострову, в Москве жизнь не останавливалась ни на секунду. Там завершались дела, ради которых я чуть не сжёг себя дотла на том злополучном заседании.

Мой безумный, отчаянный демарш с выкупом завода на собственные двадцать миллионов долларов произвёл именно эффект, на который я, сам того не ведая, рассчитывал. Он до смерти испугал французскую сторону. Старый хитрый Луи и Патриция вдруг осознали, что имеют дело не с послушным исполнителем, а с человеком, который в любой момент готов сбросить все фигуры с доски, выложить на стол гору кэша и устроить полный финансовый хаос.

И вот тут в игру включился Аркадий Владимирович. Наш Аркаша в этот раз психанул по-настоящему. Вложив в переговоры всю свою накопившуюся ярость, весь профессионализм и ювелирное знание юридических тонкостей, он буквально переехал партнеров.

В итоге под давлением фактов и моего демарша сделка закрылась на совершенно иных условиях. Французы уехали, согласившись всего на 50 процентов пакета вместо 100, на которые рассчитывали изначально. Каждая сторона получила свой кусок: наша компания вырвала гарантированный выход на европейские рынки, а французы получили ресурсы и мощности нашей раздутой структуры. Моё предложение выкупить всё единолично, естественно, не приняли — боссы не могли допустить такого своевластия, — но именно этот испуг заставил партнеров стать шелковыми и подписать бумаги на наших условиях