Через месяц, когда пыль окончательно улеглась, мы вернулись в Москву. Все участники этой драмы к тому моменту успели остыть.

Мы собрались в кабинете у Петра Васильевича. Никаких криков, упрёков или разборок больше не было. Мы слишком долго работали вместе, чтобы бесконечно держать друг на друга обиду из-за бизнеса. Каждый по-своему повинился за перегибы: шеф признал, что они с Луи перегнули палку со своими свадебными манипуляциями, Аркадий с гордостью отчитался по цифрам, а Серёга просто с облегчением пожал мне руку.

Мы откупорили бутылку хорошего, выдержанного коньяка, молча выпили за успешный финал, за сохранённые миллионы и за то, что все остались живы. На том и разошлись.

Формально всё закончилось идеальной победой. Фирма вошла в высшую лигу, завод перешёл под наш контроль, деньги работали, а старые деды были счастливы.

Вот только я вернулся в свой огромный, трёхэтажный, звенящий тишиной дом, и в груди оставалась глубокая, выжженная дыра.

Я стал гораздо больше времени проводить дома, отодвинув рабочую суету на задний план. Мы много гуляли с Алисой по Москве, отмеряя километры по городским паркам и тихим переулкам.

И вот однажды, совершенно бесцельно бродя по центру, мы случайно набрели на то самое небольшое уютное кафе, где я когда-то впервые пришел на свидание к Кате

Я горько усмехнулся. Прошло всего два месяца, а ощущение было такое, будто та встреча случилась в какой-то совсем другой, давным-давно сгоревшей жизни. Я ведь искренне старался всё выжечь, заставить себя забыть, не бередить затянувшиеся тонкой коркой раны... Но ноги сами, вопреки здравому смыслу, повернули деревянной двери.

Зайдя внутрь, я сдал наши куртки на вешалку и отправил Алису в дамскую комнату мыть руки. Сам же прошел в глубь зала, уселся за тот самый столик у окна и вяло взял в руки лежавшее на столе меню, уставившись в строчки без малейшего интереса.

— Здравствуйте! Меня зовут Катя, вы готовы сделать заказ? — раздался над ухом знакомый, до боли родной голос.

Я замер. Сердце в груди пропустило мощный, болезненный удар, а потом сорвалось в бешеный галоп. Я медленно, не веря собственным ушам, поднял глаза.

Напротив меня стояла Катя. В простой рабочей фартучной форме кафе, с блокнотом в руках. Но стоило её взгляду упасть на моё лицо, как она осеклась на полуслове. Блокнот в её пальцах дрогнул.

— Катя?.. — выдохнул я, глядя на неё снизу вверх.

— Игорь?! — Её глаза расширились шока. Она смотрела на меня, не веря собственным глазам, и с каждой секундой её лицо всё больше бледнело. — Господи... Игорь, что с тобой случилось?! Ты... ты здоров?!

— Я? — Я попытался выдавить из себя подобие спокойной улыбки, но получилось, наверно, ужасно жалко. — Да... Похудел немного. А так — да, всё нормально.

— Немного?! — переспросила она со срывной, испуганной интонацией, всматриваясь в мои впалые щеки, опустившиеся плечи и тёмные круги под глазами. — Ты правда здоров? У тебя... у тебя точно всё в порядке?

— Да, Кать... Просто...

Я не успел договориться.

Со стороны зала неслышно подошла Алиса. Она аккуратно взобралась на соседнее мягкое кресло, уселась, поправила бантик и, посмотрев на Катю своими огромными, чистыми глазами, звонко спросила:

— А у вас есть гамбургеры? И кола?

Катя замерла. Её взгляд мгновенно перескочил с меня на девчушку, а затем снова на меня. На её лице отразилась такая буря эмоций — от растерянности до внезапно вспыхнувшего понимания, — что она даже затаила дыхание.

— Это... Алиса? — одними губами, почти беззвучно прошептала Катя, всё так же не отводя взгляда от девочки.

Я молча кивнул. Повернувшись к дочке, я попытался собраться с духом и выговорить хоть что-то связное:

— Поздоровайся, Алис... Это тётя Катя. Моя...

Я запнулся. Голос окончательно застрял в горле, колючим комом пережав связки, и я так и застыл, не зная, как именно произнести то единственное слово, которое отражало бы всю глубину моей катастрофы.

— Извини... — смущённо и виновато проговорила Катя, судорожно сжимая в руках свой блокнот и отступая на шаг. — Мне, наверное, лучше прислать кого-то другого из официантов. А то сейчас придет твоя жена... и будет скандал. Я не хочу в этом участвовать.

— Кать, стой. Никакого скандала не будет, — мягко, но твёрдо перебил её я, постаравшись улыбнуться,. — Я же говорил тебе... Все эти разговоры про свадьбу были просто блефом и фальшивкой. Патриция давно уехала во Францию, и больше её в моей жизни нет. Всё нормально, правда.

Я сделал короткую паузу, переведя дыхание, чтобы сбить сумасшедший пульс, и постарался перевести тему:

— Ты лучше скажи... у вас тут правда есть гамбургеры? А то вот этот ребёнок иначе вообще ничего есть не будет.

Катя перевела взгляд с моего впалого лица на Алису. Напряжение, сковывающее её плечи, начало медленно таять, уступая место той самой прежней, нежной и тёплой улыбке, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание.

— Для такой красивой девочки мы обязательно найдём самый лучший гамбургер, — ласково произнесла она, чуть наклонившись к Алисе. — А вот колы, к сожалению, нет. Зато есть отличный домашний морс, он тоже очень вкусный.

Алиса тут же повернула ко мне голову, с наивным детским ожиданием спрашивая разрешения. Я с подступающим к горлу комом теплоты утвердительно кивнул дочке.

Алиса сию секунду расплылась в довольной улыбке:

— Спасибо! — звонко сказала она, с нескрываемым детским восхищением рассматривая Катю. — И вы... вы очень красивая!

Я от неожиданности буквально застыл в своём кресле.

— Ого, Алис... — выдохнул я, пораженно качнув головой. — Я, честное слово, в первый раз в жизни слышу от тебя такое.

Повернувшись к Кате, я виновато развёл руками:

— Извини, Кать... Но ты ей правда понравилась.

— Спасибо, Алиса, — тихо, со светлым смущением на щеках улыбнулась Катя, и в её глазах затеплилась прежняя, живая искра. — Мне очень приятно.

Через десять минут к нашему столику подошёл другой официант. Деловито и молча он расставил приборы, поставил перед довольной Алисой сочный гамбургер, а мне выставил тарелку солянки, которую я заказал скорее по инерции. Быстро закончив с сервировкой, парень так же стремительно исчез в глубине зала.

Я с тоской посмотрел ему вслед, на колыхающийся занавес, скрывавший служебный вход. Почему Катя решила передать наш заказ другому? Неужели она всё-таки не смогла перешагнуть через прежнюю обиду? Или просто испугалась этой внезапной встречи и предпочла спрятаться на кухне, чтобы не бередить ещё незажившие раны?

Я тяжело вздохнул и раздражением отодвинул от себя тарелку с солянкой.

Аппетит, на мгновение вспыхнувший от одного вида Кати, снова испарился без следа. В горле опять встал привычный, сухой, колючий ком. Есть не хотелось совершенно.

Пока Алиса с расправлялась со своим долгожданным гамбургером, я сидел, уставившись в окно на затянутые осенней дымкой московские улицы, и чувствовал, как внутри снова сжимается всё тот же знакомый, свинцовый холод.

Разобравшись с гамбургером, Алиса довольная вытерла салфеткой губы. Я положил на стол купюры, расплатившись за так и не тронутую солянку, взял дочку за руку, и мы пошли к гардеробу за вещами.

У гардероба я неожиданно снова столкнулся с Катей. Она уже была не в рабочей форме, а в светлом осеннем пальто и забавной вязаной шапочке с маленькими ушками, которая ей невероятно шла. Судя по всему, её смена как раз закончилась, и она собиралась домой.

Она остановилась, посмотрела на меня с грустью и тихо, едва слышно произнесла:

— Ты так ничего и не поел...

Я ошарашенно уставился на неё, не ожидая, что она заметила оставленную на столе тарелку. В её голосе не было ни капли прежней злости или обиды — только искренняя, запрятанная глупо и глубоко тревога за меня.

— Извини, Кать... — Я неловко пожал плечами, избегая её пристального взгляда. — Как-то совсем нет аппетита.