В какой-то момент наши голоса затихли сами собой. Пауза затянулась, став звенящей, тёплой, живой.

Я повернул голову к Марине. Она сидела совсем рядом — я чувствовал лёгкий аромат её лавандовых духов, тепло тела, дыхание, пахнущее кофе и коньяком. Её огромные тёмные глаза, так похожие на глаза моей Ленки, сейчас блестели в полумраке особенным, мягким, манящим светом. Но я смотрел и впервые видел не Ленку. Видел её — Марину. Живую, тёплую, настоящую, сидящую рядом здесь и сейчас.

Я протянул руку, осторожно коснулся пальцами её мягкой щеки, убирая назад непослушную прядь. Марина не отстранилась. Только тихо, прерывисто выдохнула и прикрыла глаза, инстинктивно подаваясь навстречу ладони — как тянется к теплу озябший человек.

Я наклонился ближе и мягко, не торопясь, прикоснулся губами к её тёплым губам.

Поцелуй вышел долгим, тягучим и невероятно хмельным. Марина ответила сразу — с какой-то накопившейся, долго сдерживаемой нежностью, в которой не было ни капли страха. Её руки скользнули мне на плечи, сжали ткань куртки, увлекая за собой. И весь мой циничный взрослый разум, все предохранители, расчёты и брони на секунду просто отключились, утонув в этом внезапном, чистом, ничем не отравленном тепле.

Это было как глоток воздуха после долгого нырка.

Она медленно отстранилась, тяжело дыша, посмотрела мне прямо в глаза — без тени сомнения — и тихо поднялась с диванчика. Не говоря ни слова, взяла меня за руку и мягко, но упрямо потянула за собой: прочь из кухни, по тёмному коридору, в спальню.

И я, усмехнувшись своей последней трезвой мысли — о том, что мне всё-таки семнадцать, что мир за стенами подождёт, а жизнь, чёрт побери, бывает и вот такой, тёплой и светлой, — просто перестал сопротивляться.

Хоть на одну ночь. Хоть на час. Мы имели право забыть свои раны.

Понятно, никто меня от обязательной общественной отработки перед началом занятий освобождать не собирался. Раз уж каким-то чудом соскочил с колхозной «картошки» — будь добр, отрабатывай долг обществу прямо в стенах родного института.

Тем более что ремонт в главном корпусе шёл полным ходом, и рабочих рук, готовых таскать тяжеленные мешки со строительным мусором и месить цементный раствор, катастрофически не хватало. Меня как самого молодого и крепкого быстро определили в классическую бригаду «принеси-подай, иди на» — ну, вы поняли.

Впрочем, грех жаловаться. Отбарабанить честные четыре часа в день на подсобных работах в сухом тепле, а потом быть свободным как ветер — это в сто раз лучше, чем целый месяц месить грязь в резиновых сапогах под пронизывающим амурским ветром.

Работа была нехитрая и даже по-своему успокаивающая. С утра приходишь, переодеваешься в выданную робу, и до обеда — носилки, мешки, вёдра с раствором. Прораб, дядя Витя, мужик с прокуренными усами и вечной беломориной в зубах, поначалу гонял меня как новичка, а потом, разглядев, как я ворочаю мешки, проникся уважением и стал звать «сынком». В обед вся бригада усаживалась прямо на штабеля досок, доставала промасленные газетные свёртки с домашними бутербродами, кто-то разливал по щербатым кружкам чай из помятого эмалированного чайника, и шли неспешные мужицкие разговоры — про хоккей, про дачи, про то, что «при Брежневе-то оно как-то спокойнее было». Я слушал, помалкивал и впитывал. Странное дело — после Чехова с его стальной муштрой эта пыльная, простая возня казалась мне почти отдыхом для души.

Получив законную свободу после обеда, я попытался плавно вернуться в свою старую, привычную колею: спорт, английский.

Но с боксом вышел неожиданный ментальный затык.

Тот самый бокс, которым я в прошлом году занимался у Иваныча с таким азартом, теперь показался мне до тошноты пресным. За год подмосковная спецшкола перепрограммировала мои рефлексы так глубоко и безжалостно, что обычные спарринги по строгим правилам казались детским лепетом на лужайке. В Чехове тренеры-волкодавы учили нас калечить, отключать, нейтрализовать противника за доли секунды, наплевав на любые спортивные условности. А здесь — прыгай на носочках, держи красивую дистанцию, аккуратно обозначай удары, не бей ниже пояса. Скука смертная. Организм требовал жёсткой работы на поражение, а не этого стерильного танца под счёт.

С английским тоже вышел полный, безоговорочный облом. Катя — наш милый репетитор — закрутила серьёзную, взрослую любовь с Русланом и наотрез отказалась продолжать занятия.

Надо признать, Катька за этот год удивительно преобразилась. Из забитой, вечно смущающейся девчонки в дешёвеньком платьице она превратилась если и не в утончённую принцессу, то в очень даже привлекательную, стильную и уверенную в себе молодую женщину. Сказалось видимо, внимание мужчины.

Да и сам Руслан за время моего отсутствия заметно вырос. Стал крепким, основательным, раздался в плечах. Главное — он наконец-то перестал быть тем унылым пухлым ботаником, который вечно прятался за мамину юбку и вздрагивал от каждого шороха на районе.

Мы встретились с ним в зале бокса у Иваныча, куда Руслан, к моему удивлению, продолжал исправно ходить даже после того, как его перестали прессовать. Оказывается, он там зря времени не терял: вовсю спарринговал с младшим Абросимовым, Костей, и, по словам тренера, даже подавал неплохие спортивные надежды. А вот старшего Абросимова, Серёгу, весной благополучно забрили в армию — отдавать долг Родине где-то на забайкальских рубежах.

— Игорь! Чёрт... Дружище, какими судьбами?! — Руслан буквально просиял, заметив мою фигуру у канатов ринга.

— Попутными, Руслан, попутными, — улыбнулся я, пожимая его неожиданно крепкую ладонь.

— Ты вернулся! — он радостно встряхнул меня за плечи. — А нам в школе сказали, что тебя в какую-то крутую спортивную спецшколу по боксу в Москву упекли.

— Ну да... — я криво усмехнулся, пряча глаза и уводя тему. — Можно сказать и так. Только я решил, что спорт не моё. Поступил на стоматологический.

— Класс! Правда, я безумно рад. А я в политех пошёл, — он подошёл ближе, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг как-то резко смутился, опустив взгляд на свои забинтованные руки. — Ну, я это... Я на самом деле спасибо тебе хотел сказать.

— За что? — искренне удивился я.

— Ну, за всё, — Руслан поднял на меня глаза. — За то, что в бокс меня привёл, сдачу давать научил. За то, что с Катей познакомил. Да и вообще. Извини, коряво говорю, но давно хотел сказать: я считаю тебя своим настоящим другом.

Он открыто, без тени сомнения протянул мне руку.

Я застыл на секунду, глядя на его ладонь.

И вот как, спрашивается, после этого судить о людях? В моей прошлой реальности Руслан был для меня пустым местом, мажором-нытиком, которого я едва замечал. Да и в этой жизни он поначалу казался просто удобным проходным эпизодом для решения моих финансовых проблем. Три встречи, два разговора — чистый, циничный расчёт взрослого человека. А для него я, оказывается, стал тем, кто перевернул всю его вселенную, вытащил из скорлупы страха и сделал мужчиной.

Странная всё-таки штука жизнь. Один и тот же человек для кого-то — мимолётное, стёршееся из памяти мгновение, а для кого-то — ориентир, измеривший и изменивший всю дальнейшую судьбу.

В груди тоскливо сжалось, и я вдруг с горькой отчётливостью вспомнил Лену. Казалось, мы с ней были связаны намертво, собирались быть вместе всегда. А на поверку стали абсолютно чужими людьми, застрявшими каждый в своих новых обидах. Чужие люди, растерявшие тепло.

И в то же время этот бывший мажор, о котором я весь год в Чехове ни разу не вспомнил, сейчас стоял передо мной, открыто протягивал руку и искренне считал меня лучшим другом. А я ведь про него даже в спецшколе и не вспоминал.

Я протянул руку в ответ и крепко, по-мужски сжал его ладонь.

— Я рад, что у тебя всё получилось, — искренне сказал я. — Катю видел. Тебе чертовски повезло.

— Да, она классная... — Руслан счастливо улыбнулся, и в его глазах промелькнула настоящая гордость. — Слушай, тут в субботу тусняк намечается у меня. Будут интересные люди, приходи обязательно!