Я понимающе кивнул. Японские вкладыши с роботами и монстрами в конце $1980$-х ценились у подростков на вес золота.

— Вот, — Марина улыбнулась воспоминаниям. — Я взяла этот крошечный вкладыш, аккуратно расчертила его карандашом на мелкие квадратики. Потом расчертила на такие же большие квадраты всю эту стену штукатурки. И начала потихоньку переносить линии, один в один, как по сетке. Сначала получалось криво, краска текла, я психовала и стирала всё тряпкой... Но потом втянулась. Знаешь, это так затягивает. Сидишь часами, выводишь эти суставы, броню, ракетные шахты на плечах... И в голове становится так тихо-тихо. Все кошмары просто уходят.

— Но как ты решилась выкинуть отсюда всё остальное? — я обвел рукой свободное пространство. — Где все эти полированные советские «гробы», серванты и чехословацкий хрусталь?

Марина негромко, заливисто рассмеялась: — О, это был мой второй этап борьбы с обыденностью! Мне в руки попался старый номер журнала «Техника — молодежи». Там была статья про перспективные интерьеры будущего, про японские квартиры-капсулы и европейский минимализм. Меня словно молнией ударило. Я поняла: не хочу жить в мебельном складе! Дядя помог достать этот зеленый ковролин со склада какого-то ведомственного санатория, диван мы перетянули в тон, а кресла-пуфы я сама сшила из старого брезента и набила пенопластовой крошкой, которую мальчишки с тарного завода притащили. А родители... родители были просто счастливы, что я наконец-то перестала сидеть, закрывшись в своей комнате, и начала хоть чем-то интересоваться. Им было уже всё равно, пусть хоть роботов на потолке рисую, лишь бы улыбалась.

— У тебя талант, Марина, — совершенно искренне сказал я, поворачиваясь к ней. — Настоящий талант.

— Ну... — она заметно засмущалась, поправляя прядь густых темных волос. — Не всем нравится. Дядя, когда первый раз зашел, долго стоял на пороге, крестился и бормотал, что мы строим коммунизм, а построили какую-то японскую явку. Зато мама, когда возвращается с кафедры уставшая, говорит, что в этой комнате дышится легко. Словно воздуха больше.

— Еще бы, — хмыкнул я. — Это же настоящая мечта минималиста. Чистый функционал и свобода.

Марина на секунду замерла, пристально и удивленно разглядывая мое лицо: — Тебе правда всего семнадцать, Пахомов? Ты иногда говоришь такие вещи... «мечта минималиста», «чистый функционал». Ты слишком начитанный для своего возраста.

Я неопределенно пожал плечами, пряча глаза: — Не знаю... Может, в прошлой жизни я был старым, ворчливым архитектором. А может, просто книг правильных в библиотеке много читал.

— Ладно, философ, — она задорно прищурилась. — Кофе будешь? Настоящий, в зернах. Маме из Москвы привезли.

— От кофе я никогда не отказываюсь, — улыбнулся я.

Мы прошли на кухню, и здесь меня ждал очередной сюрприз. Кухня тоже была решена в нетипичном для советских квартир стиле. Никакого унылого белого кафеля и облупившейся масляной краски. Стены были выкрашены в мягкий, глубокий серый цвет, а на одной из них красовался аккуратный, геометрический абстрактный рисунок в оранжево-черных тонах. В углу уютно расположился небольшой мягкий диванчик.

Марина достала из шкафчика небольшую медную турку и старую ручную кофемолку. Она начала засыпать зерна, но делала это как-то неловко, турка выскальзывала из её тонких пальцев.

— Дай-ка я, — мягко сказал я, отодвигая её в сторону. — Уступлю даме право отдыхать.

— Ты умеешь варить кофе? — удивилась она, присаживаясь на угловой диванчик и поджимая под себя ноги.

— Увидишь, — усмехнулся я.

Я взял турку, насыпал свежесмолотый кофе и начал колдовать у плиты. Мой мозг послушно вытащил из глубин памяти старые израильские рецепты, которыми меня когда-то научили арабы в Яффо. Медленный, почти медитативный процесс. Кофе нельзя кипятить — его нужно томить, ловить ту самую тонкую грань, когда темная ароматная пена начинает медленно подниматься к краям медного горлышка. Я поднимал турку над огнем, давая пене осесть, и снова возвращал на конфорку, повторяя этот ритуал трижды, чтобы выжать из зерен весь их плотный, тягучий вкус.

Запах на кухне мгновенно воцарился такой, что можно было сойти с ума от блаженства. Настоящий, густой, с едва уловимой горчинкой.

Марина наблюдала за моими точными, уверенными движениями с явным восторгом: — Боже, Пахомов... Ты варишь кофе так, словно всю жизнь работал бариста в каком-нибудь закрытом стамбульском клубе. Где ты этому научился? Только не говори, что снова в библиотеке прочитал.

— В тайге научили, — беззаботно соврал я, разливая дымящуюся черную жидкость по двум маленьким чашечкам. — Там, знаешь ли, суровые геологи без хорошего кофе по утрам отказываются искать золото партии.

Марина засмеялась, а потом вдруг резко сорвалась с диванчика, убежала в зал и уже через полминуты вернулась, торжественно сжимая в руках пузатую бутылку импортного французского коньяка «Camus».

— Вот! — победоносно заявила она. — Дяде подарили на какой-то юбилей, а он оставил у нас. Мама такое не пьет, а мне одной вроде как не положено. Давай добавим немного «тепла» в наш вечер?

Я сокрушенно покачал головой, разглядывая золотистую жидкость за стеклом: — Эх, Марина... Коньяк — это, конечно, прекрасно. Но к нему бы сейчас лимончик. Без лимона пить такой благородный напиток — чистой воды вандализм.

— А кто сказал, что лимона нет? — она заговорщически подмигнула мне, полезла в глубь новенького дефицитного холодильника «Минск» и вытащила оттуда аккуратный, завернутый во влажную марлю желтый плод. — У мамы на кафедре свои каналы снабжения.

Через пять минут мы уже сидели рядышком на узком кухонном диванчике. На маленьком столике дымился невероятный кофе, в чашках мягко поблёскивал коньяк, а на блюдце исходил соком тонко нарезанный лимон.

И вот тут, в этом сером тысяча девятьсот восемьдесят шестом, на крошечной кухне с расписанными стенами, со мной случилось то, чего не случалось уже очень, очень давно.

Я расслабился.

По-настоящему. Не той настороженной полудрёмой загнанного зверя, который и во сне держит ухо востро. А вот так — отпустив плечи, выдохнув до самого дна, забыв на время и про Зорина с его телетайпами, и про чеховские маты, и про падающий доллар, и про всю эту тяжёлую, недетскую ношу, которую я тащил на себе с самого момента переноса.

Время побежало вперёд стремительно и незаметно. Мы говорили обо всём на свете — о её учёбе на медицинском, о моих таёжных приключениях, о дурацких школьных законах, о книгах, о музыке, о том, как странно и тесно устроен этот мир и как хочется иногда из него вынырнуть хоть на час. Марина пила коньяк маленькими, аккуратными глотками, смешно жмурилась от лимона и всё чаще задерживала на мне свой долгий, потеплевший взгляд.

И чем дольше мы говорили, тем яснее я понимал одну простую вещь.

Мы были похожи. Не лицами, не судьбами — а чем-то глубже. Двое людей с одинаковой трещиной внутри. У неё — старый, заштопанный кое-как страх, который той ночью у сараев едва не разорвал шов заново. У меня — своя ноша, о которой я не мог рассказать никому на свете. Мы оба таскали в себе по тёмной, запертой комнате. И оба отчаянно, до дрожи устали быть всё время начеку.

А здесь, в этой светлой квартире, не похожей ни на что советское, под взмахи белых штор и тихий гул вечернего города, эти наши тёмные комнаты вдруг приоткрылись. Самую малость. Ровно настолько, чтобы впустить немного света.

Это не был штурм крепости. Не было ни охоты, ни добычи, ни той пошлой игры в кошки-мышки, которую я столько раз видел между мужчиной и женщиной. Было другое. Двое раненых, случайно прибившихся друг к другу в холодном, чужом море, грелись теплом друг друга. И каждый молча, без слов, латал чужую рану, забывая на время о своей.

За окном кухни незаметно сгустились сумерки. Хабаровский сентябрьский вечер быстро укутал двор плотной синей прохладой, и только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь листву, рисуя на расписанной стене причудливые тени. Свет мы так и не зажгли — позволили полумраку сделать своё дело, мягко стирая грань между нами и отодвигая весь остальной мир куда-то далеко, за толстые стены сталинки.