— Ты пришёл!

Сказано это было с таким искренним удивлением, что я на секунду завис.

Она что, всерьёз думала, что не приду?

— А я уже взяла нам чай, — сказала она, прижимая букет к лицу. — С облепихой и имбирём. Ты запыхался.

— Дела. — Я сел напротив и обхватил ладонями тёплую кружку. — А потом в срочном порядке сдавал Алиску другу. Под честное слово, что завтра весь день провожу с ней в магазине игрушек.

— Дорого тебе это обойдётся.

— Ты не представляешь насколько. Она уже неделю ходит вокруг конструктора, который стоит как крыло от самолёта.

Катя засмеялась.

О Патрисии, ресторане и нашей культурологической дуэли я, разумеется, не сказал ни слова.

Просидели мы больше часа.

Никто никуда не торопился, и разговор постепенно ушёл в то редкое русло, когда не подбираешь слова и не пытаешься казаться лучше, чем есть.

— Знаешь, — Катя смотрела на пламя свечки, — я в последнее время ужасно устала от фальши. Думала, это только у нас на авиалиниях: улыбка на восемь часов, что бы ни творилось. А пришла к вам в офис — там то же самое. Причём чем ниже должность, тем больше снобизма.

— Так везде.

— Ты не подумай, я тебе страшно благодарна. — Она подняла глаза. — Работа отличная. И хозяин у вас, Пётр Васильевич, очень вежливый человек, представляешь, даже похвалил меня, а я всего вторую неделю. И партнёр его, Сергей Анатольевич, в первый же день помог и сказал: будут трудности — сразу иди ко мне.

Я кивнул и отпил чаю.

Чай был горячий. Даже слишком.

Вот оно.

Сидит напротив меня девочка, которой я устроил эту работу, и рассказывает, какие у меня хорошие подчинённые. Хвалит Петра Васильевича, который вчера при мне гонял начальника логистики так, что стёкла дрожали. И Серёгу, который «помог в первый же день», потому что я ему позвонил и попросил.

А я сижу и слушаю с честным лицом.

— А остальные — маски, — продолжала Катя. — Хвастаются, меряются, у кого машина новее. Приходишь вечером домой — и поговорить не с кем. По-настоящему.

— Взрослая жизнь вообще штука одинокая, — сказал я. — После тридцати найти искреннего человека — целый квест. Все обрастают бронёй.

— Вот-вот. Бронёй. — Она чуть подалась вперёд. — Кажется: откроешься — и сделают больно. А хочется иногда просто посидеть и поболтать о ерунде. Как в детстве. Помнишь, дружили просто так, потому что вместе весело?

— Помню. В моём детстве всё решалось двумя вопросами: «Ты с какого двора?» и «Мяч вынесешь?».

Катя расхохоталась, коротко и заливисто.

Мы говорили обо всём подряд.

О её книжках. О моих героических попытках печь запеканку, которую Алиска один раз съела из жалости, а потом сказала, что больше не надо. О том, что первый снег красив только тогда, когда его не ждёшь.

Время перестало иметь значение.

Официант деликатно намекнул, что закрываются через пятнадцать минут.

— Пройдёмся? — спросила Катя, принимая от меня пальто. — Дождь вроде утих.

— Пройдёмся.

Мы вышли.

Ночной воздух был умытый и холодный. Дождь и правда кончился, оставив на асфальте чёрные зеркальные лужи, в которых дробились жёлтые фонари. Город стоял полусонный, только где-то далеко шуршали шинами машины.

Мы шли не спеша, сворачивая в старые арки и дворы. Катя держала букет двумя руками.

— Давно я так не гуляла, — сказала она, подставляя лицо ветру. — Обычно всё бегом. От метро до рейса, из рейса домой. А сейчас кажется, что город другой. Тихий.

Я хотел выдать что-нибудь умное про ритм и внимание, но вовремя прикусил язык.

Дальше мы шли молча, и это молчание было хорошим.

Я поймал себя на странной мысли.

За последние три года я разговаривал с сотнями людей. Банкиры, бандиты, французы с их коэффициентами износа. И почти всегда точно знал, чего от меня хотят, — обычно ещё до того, как человек открывал рот.

А тут иду по переулку с девчонкой, которая думает, что я обычный менеджер, и понятия не имею, что будет через пять минут.

И мне это, чёрт побери, нравится.

У её подъезда горел единственный фонарь, бросая пятна на мокрые ступени.

Катя повернулась ко мне. Волосы у неё чуть растрепались от ветра.

Момент был тот самый. Оба это понимали.

Тридцать лет мужику. Стою и туплю, как восьмиклассник.

Я шагнул ближе и взял её руку.

Пальцы у неё были холодные. Они дрогнули, а потом успокоились в моей ладони.

— Спасибо тебе, Кать, — сказал я. — За то, что ты такая.

— Какая?

— Настоящая.

Она посмотрела на наши руки. Потом на меня.

Я мог поцеловать её. Она бы не отстранилась, я это видел.

И не стал.

Я испугался.

Перед глазами снова встал портрет над камином.

За три года у меня не было ничего похожего. Были женщины, был какой-то механический перебор, после которого хотелось поскорее уехать. А вот так — стоять у чужого подъезда под фонарём, держать девчонку за холодные пальцы и чувствовать, как колотится сердце, будто тебе шестнадцать, — не было.

И это оказалось страшнее любых переговоров.

Потому что смотреть оппоненту в глаза во время переговор я умею. А вот это — нет.

Пока пусть будет так.

— Позвони, когда доедешь, — тихо сказала она.

— Обязательно.

— До завтра?

— До завтра.

Она мягко высвободила руку и пошла к двери.

Я стоял под фонарём, пока не щёлкнул замок. Потом ждал, пока на третьем этаже не загорится свет.

Свет загорелся. Потом в окне мелькнула тень: она поставила куда-то букет.

Я пошел ловить такси и ехать к своей машине

Первый раз за три года мне было по-настоящему спокойно.

И первый раз за три года мне было по-настоящему страшно.

Вот так и началась моя жизнь на следующие две недели.

Утром — ад изнуряющих переговоров, где приходилось держать удар, следить за каждым жестом и за каждым словом. Днём — уход в глухой туман от прозрачных намёков Патрисии, которая то и дело прощупывала почву, балансируя на грани делового тона и предложения перейти в горизонтальное положение.

А вечерами...

Вечера превратились в какой-то глупый, чистый и абсолютно балдежный переход к настоящему счастью. К счастью просто быть с человеком, с которым тебе хорошо. Вот прямо хорошо — и всё, без всяких «но» и внутренних оговорок.

Для этого не нужны были рестораны с крахмальными скатертями, умные напыщенные фразы и попытки казаться кем-то другим. Было только главное: она, я — и дурацкая счастливая улыбка, которая сама собой расползлась по лицу от одного её взгляда.

Через две недели французы наконец уехали. После всех этих сумасшедших переговоров, коридорных разборок наконец-то отбыли в Париж, договорившись вернуться ровно через неделю, чтобы поставить подписи на документах и сделать, так сказать, финальный аккорд в нашей сделке.

Я перевёл дух, расправил плечи и попытался просто вести свою новую жизнь. Сделка временно встала на паузу, утренний ад в офисе утих, и я смог полностью погрузиться в эти странные, невероятно светлые отношения с Катей.

И только где-то там, на самых дальних задворках сознания, навязчиво стучала одна-единственная мысль: «Расскажи... Ну расскажи ты ей всё! Про то, кто ты вообще такой». Но каждый раз, когда я видел её открытые, сияющие глаза, эти слова застревали у меня в горле. Я панически боялся спугнуть то хрупкое счастье, которое только-только между нами зародилось.

Всю эту неделю мы были практически неразлучны. Я ловил себя на том, что жду окончания рабочего дня с каким-то детским, забытым азартом. Мы гуляли по вечерним улочкам, грели руки об одноразовые стаканчики с кофе, смеялись над глупостями и вели долгие, неспешные разговоры.

Катя казалась мне человеком из какого-то другого, давно утраченного мира. Без понтов, без запросов на дорогие бренды, без этой удушающей светской фальши, к которой я привык в бизнесе. Для неё вечер в скромной кофейне за чашкой чая был лучшим подарком. А я... я всё сильнее запутывался в собственных недоговорках.