Аркадий усмехнулся.

— Ты знаешь, что самое смешное, Игорь? — Он подошёл ближе. — Ты до сих пор думаешь, что это переговоры.

И кивнул.

Первый удар пришёлся под рёбра справа.

Второй — в живот, ниже, и вот от него подкосились ноги.

Дальше я перестал считать.

Не знаю, сколько это длилось. По ощущениям вечность, по факту секунд тридцать.

Меня держали, поэтому упасть я не мог. И вот это было хуже всего: тело не могло сложиться, свернуться, уйти от удара. Оно просто принимало.

Потом отпустили, и я сложился. Опустился на колени, упёрся ладонями в грязный кафель и попытался вдохнуть.

Вдоха не получалось. Совсем.

Аркадий присел рядом на корточки.

Его начищенные ботинки оказались прямо перед моими глазами. Дорогие. Английские.

— Запомни, гнида, — сказал он тихо. — Ты сейчас живой только по одной причине.

Он помолчал.

— Я не забыл Германию. Не забыл, как мы сидели втроём в том номере в чёрный понедельник и я боялся дышать. Не забыл, как встречал тебя в роддоме вместе с Петром Васильевичем. Лену. С Алиской на руках.

Его голос сорвался и тут же выправился.

— И как ты лежал серый после смерти Лены, с пустыми глазами, и не жрал днями, — тоже не забыл.

Я молчал. Не потому, что не хотел ответить. Просто дышать было нечем.

— Так что не думай, что ты самый умный, — сказал Аркадий. — Я всё помню. Всё до последнего дня.

Он поднялся.

— Но если ты ещё раз сделаешь мне такую подставу — клянусь, меня не остановят даже твои дети. Я тебя урою. Ботинки развернулись и ушли.

Дверь закрылась.

Не знаю, сколько я простоял на четвереньках. Может, минуту. Может, пять.

Потом кое-как поднялся, держась за стеллаж, и добрёл до раковины.

Из зеркала на меня смотрел человек с серым лицом

Я умылся холодной водой. Оперся о раковину и постоял ещё немного, пока не выровнялось дыхание.

Потом ощупал бок.

Рёбра, кажется, целы. Больно, но целы: перелом я бы почувствовал сразу, там боль другая, острая, с прострелом при вдохе.

Я застегнул куртку, поправил кепку, вытер лицо рукавом.

И пошёл.

Через ресторанную зону, мимо витрин, мимо игровых автоматов, где по-прежнему визжали дети. Медленно, ровным шагом, никуда не торопясь.

На улице шёл снег.

До метро я дошёл за десять минут, дважды остановившись — сначала у ларька, сделав вид, что рассматриваю витрину, потом просто у столба.

В вагоне сел и закрыл глаза.

Проехал свою станцию. Проехал следующую. Вышел через три, поднялся наверх, перешёл на другую линию и поехал обратно.

Двор с гаражами я осматривал минут пятнадцать, прежде чем подойти к «фиату».

Стоял в тени за трансформаторной будкой и смотрел.

Машина как машина. Снег на капоте лежит ровно, следов вокруг нет, кроме собачьих. Ни одного человека во дворе, ни одной чужой машины с работающим двигателем.

Только потом я подошёл, обошёл её кругом, посмотрел под днище и на колёса.

Чисто.

Сел за руль, завёл с пол-оборота и поехал.

Ехал я, разумеется, не домой. Сделал два круга по району, дважды свернул во дворы, один раз остановился и подождал минут семь.

Хвоста не было.

И только когда я загнал «фиат» в дальний двор в трёх кварталах от Медведково, заглушил двигатель и остался в темноте один, я наконец разжал руки на руле.

Пальцы замерзли

Меня трясло.

Не от страха — от адреналина, который наконец пошёл на спад и теперь выходил вот таким мелким, унизительным дрожанием.

Я сидел в холоной машине, смотрел на заснеженное лобовое стекло и думал одну-единственную мысль.

Правила существуют не для того, чтобы их не нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать.

Холодный, колючий январь — самый паршивый месяц для прощания.

Небо висело низко, налитое свинцом, будто прижатое к самой земле. Ветер продувал пальто насквозь. Под ногами хрустела и разъезжалась серая жижа из снега пополам с глиной.

Мы стояли у свежевырытой ямы, и я не мог оторвать взгляда от лакированной крышки гроба.

Врать не буду: слёзы застилали глаза. Я даже не пытался их смахивать. Было абсолютно всё равно, кто и что подумает.

Ушёл ещё один человек.

Человек, который протянул мне руку, когда вокруг рушился мир. Который был мне настоящим другом

Это ведь именно Пётр Васильевич вытащил меня из той ямы цинизма, куда я сам себя загнал за годы прошлой жизни.

До встречи с ним я смотрел на мир как на котировальный лист. Считал, что всё продаётся, всё просчитывается и всё поддается сухому анализу. Я пришёл сюда со знанием будущего, уверенный в собственном всемогуществе.

А он просто был рядом. Со своей несгибаемой честностью и стариковской мудростью он молча отскрёб мою душу от грязи и заставил снова поверить в простые вещи.

И вот теперь его нет.

Чуть сбоку, опустив голову и глубоко засунув руки в карманы дубленого пальто, стоял Серёга. Желваки ходили ходуном, взгляд упирался в промерзшую землю.

А слева, недалеко стоял Аркадий.

Я мельком глянул на него.

Где былая походка? Где вздёрнутый подбородок, где уверенность человека, вершившего чужие судьбы?

Стоял ссутулившись, высохший за полмесяца мужик в мятом костюме. Проигравший. Потерявший активы, репутацию, влияние.

А сегодня потерявший ещё и единственного человека, который никогда бы его не бросил. Что бы он ни натворил.

Наша война закончилась.

Только закончилась она не громкими победами, не разгромом в прямом эфире и не арестом его счетов.

Она закончилась вот здесь, у открытой могилы.

Пётр Васильевич просто закрыл её собой.

Я смотрел на гроб и отчётливо понимал, до чего мелкой и бессмысленной была вся эта возня. Схемы, суды, подставные контракты, разоблачения, миллионные портфели — всё обесценилось до размера ямы в промёрзшей земле, которая сейчас заберёт человека, бывшего рядом со мной пятнадцать лет.

Нам казалось, что мы вершим великие дела. А мы просто разменивали дни своей жизни на подлость и вражду.

Мира между мной и Аркадием не будет никогда — слишком много сожжено. Но и войны больше нет. Она потеряла всякий смысл.

И от этого становилось только тошнее.

Потому что чувство вины жгло грудь .

Я ведь знал, как он жил последний год.

Знал, что в огромном холодном доме он был совершенно один. Что после того как его отодвинули от дел, прежние друзья и прихлебатели мгновенно забыли дорогу. Что рядом с ним осталась только молчаливая прислуга и фотографии на стенах.

Если вам интересна эта история и вы хотите следить за её продолжением, подписывайтесь на мой профиль. Книга постепенно приближается к коммерческому статусу на Author.Today, и ваша подписка помогает сделать следующий шаг. Спасибо всем, кто читает.

Знал — и всё равно не находил времени заехать.

Всё откладывал. То сделка, то Париж, капкан для Аркаши, семья.

Мне казалось, он будет всегда. Да болел,но вот так быстро сгореть?

Не успел.

Вторая жизнь, а я так ничему и не научился.

Лена. Бабушка. Теперь он.

Господи, ну почему же так больно-то.

Люди потянулись к гробу.

Я обвёл взглядом собравшихся и наклонился к Серёге.

— Слушай, а это кто? Вон те,- я кивнул на толпу людей толпивших чуть в стороне

Серёга медленно повернул ко мне голову. Глаза у него были злые.

— Пахомов. — Он сказал это тихо, сквозь зубы. — Хоть сегодня не позорься. Это наши люди. С заводов. Из регионов приехали. Своим ходом, между прочим.

Я закусил губу.

Ну да. Точно.

— А наши? — спросил я после паузы. — Из офиса. Там же человек шестьдесят работало.

Серёга усмехнулся. Коротко и страшно.

— Трое.

— Сколько?

— Трое, Игорь. И это те, кто уже уволился и сидит на пенсии. Остальных нет.

Он повернул голову в сторону Аркадия. Лицо у него перекосило от злости.