— Извини, Лиль, без вариантов. Школа завалена, тренировки начинаю. Не раньше чем через пару недель.

В трубке — пауза. Лёгкое разочарование, которое она попыталась скрыть.

— Да-а… Ну ладно. Запиши мой телефон.Если передумаешь, позвони.

— Давай.

Она диктовала. Я даже не взял ручку — смотрел в зеркало на своё ухо. Хороший вареник. Итог дня.

— Всё, записал. Созвонимся.

— Ну давай.

Я положил трубку. Развернулся. Мать стояла, руки в бока.

— Тебе девочка звонит, а ты как с ней разговариваешь?

— Ма, это не та девочка, с которой надо дружить.

Сказал — и сам услышал, как это звучит из уст пятнадцатилетнего. В её глазах появилось то выражение, когда сын вдруг начинает говорить как взрослый.

Я обошёл её и зашёл в комнату.

Брат сидел за столом, делал уроки. Когда я вошёл, он сразу напрягся — по спине, по плечам. Начал молча собирать тетради. По прошлому опыту ждал одного: сейчас его сгонят.

— Сиди, — сказал я. — Я на кухню..

Он поднял глаза. Такой взгляд бывает у человека, которому неожиданно сказали хорошую новость, но он ещё не решил, верить или нет.

Он ничего не сказал.

Я вышел на кухню и тихо закрыл дверь.

сел за стол и открыл дневник.

Ясно одно , вот так красиво как в книге не будет .

Снова всплыла фраза.

Чем сложнее тем тем интереснее.

. Do you speak English?

Школа. Вот где засада.

Если объяснять коротко: моё сознание — это память семидесятишестилетнего мужика. Память неплохая — психология, психиатрия, биржа, жизнь. А тело — пятнадцатилетний подросток, который три последних месяца прогуливал школу и теперь сидит на уроке физики с таким видом, как будто его сюда занесло случайным ветром.

Всё, что я знаю, — из двухтысячных. А здесь — восемьдесят пятый. Школьная программа — она здесь, в этой комнате, на этой доске, прямо сейчас.

будущем информация ничего не стоит. Любой искусственный интеллект выдаст тебе всю школьную программу за минуту — с задачами, объяснениями и тестами.

Вопрос не в том, чтобы узнать. Вопрос в том, чтобы не утонуть в потоке.

Здесь — наоборот.

Здесь информация — дефицит. Её добывают. Запоминают. Уважают. Учитель здесь — это не посредник между учеником и интернетом. Учитель — это и есть источник.

Если повезёт с учителем — объяснит доступно, ты переваришь и добьёшь учебником. Если учитель так себе — учебник тебя не вытянет. Потому что учебник написан для тех, кто уже немного понимает.

Я застрял между этими двумя мирами.

В голове — опыт, которого здесь не нужен.

На парте — учебник химии, который я не открывал ни разу.

Три урока. Три двойки.

Физика.

Учитель спросил что-то про законы Ньютона. Законы Ньютона я знаю — на уровне «яблоко упало на голову». Конкретную задачу с конкретными цифрами я решить не смог. Ни одного действия.

Химия.

Я смотрел в доску, пока учительница что-то писала про валентность, и честно пытался вспомнить хоть что-нибудь. Химия исчезла из моей головы так давно и так полно, что на её месте образовалась аккуратная пустота.

Французский.

Это отдельная история. Мадам Соколова вызвала меня к доске, попросила проспрягать глагол avoir. Я стоял и молчал минуты полторы. Мадам Соколова смотрела на меня с выражением человека, который уже всё понял про эту жизнь.

Три урока. Три двойки.

И сейчас — математика.

Математику я помню. Единственный предмет, который, судя по всему, не выветривается полностью. Базовая алгебра, уравнения — всё ещё где-то в голове. Не блестяще, но есть.

Я сидел и осторожно надеялся, что сегодня меня не вызовут. Что Зоя Ивановна пройдёт по журналу, задержится взглядом на ком-нибудь другом и оставит меня в покое.

Хотя бы один урок без приключений.

Зоя Ивановна подняла глаза от журнала.

— Пархомов. К доске.

Четыре двойки.

Я встал.

Класс оживился — так всегда бывает, когда вызывают того, кто явно не готов. Мелкое школьное удовольствие — наблюдать, как кто-то тонет у доски. Я сам так делал. Помню.

Подошёл. Взял мел — короткий, стёртый, с чьими-то следами пальцев.

— Запишите условие. Дано уравнение: два икс в квадрате минус пять икс плюс три равно нулю. Найдите корни.

Дискриминант.

В голове что-то медленно разогревалось. Как старый мотор зимой — сначала скрипит, потом работает.

Бэ в квадрате минус четыре а це.

Бэ — минус пять. А — два. Це — три.

Я написал. Посчитал. Написал ещё.

Рука шла медленно — не потому что не знал, а потому что отвыкла писать мелом.

Мел скрипел.

В классе было тихо.

Зоя Ивановна смотрела на доску. Потом на меня. Потом снова на доску.

— Верно. Садитесь. Четыре.

Я сел.

Итого за день: физика — два, химия — два, французский — два, математика — четыре.

Средняя температура по больнице — два с половиной.

Задача понятна: пройти этот год. Не блестяще — просто пройти.

Я знаю, как устроена система. Я знаю, что учителя хотят видеть. Я знаю, как с ними разговаривать — не как пятнадцатилетний, который хочет казаться умнее, а как человек, который понимает правила игры.

Проблема одна: голова всё это понимает.

А тело сидит за партой, смотрит в окно и думает о Лилии.

Тело — предатель.

На перемене я вышел в коридор и встал у окна.

Бегали малолетки из шестого — орали, толкались, кидали что-то друг в друга.

Обычный советский школьный коридор: крашеные стены цвета старой горчицы, плакат «Береги природу!» с медведем, доска почёта с фотографиями отличников — все немного расплывшиеся.

Я смотрел на эти фотографии.

Отличники смотрели на меня.

Между нами было полное взаимопонимание: я туда не попаду, они это знали с самого начала.

После школы шёл домой и думал об одном: нужен план.

Не красивый — конкретный.

По каждому предмету.

Физика — нагнать можно. Там логика, а логика у меня есть.

Химия — сложнее, но тоже можно. Сесть и разобраться с нуля, как будто видишь впервые.

Французский — это другой разговор.

Это годы.

Этого у меня не было никогда.

Я остановился на углу. Подумал секунд десять. Пошёл дальше.

Французский придётся учить.

Учить по-настоящему.

Это было неприятное открытие дня.

Но самое неприятное было не это.

Как то прочитал в далеком будущем афоризм

“Когда-то в школе мы спорили, что важнее — физика или математика. Это был важный вопрос. Мы относились к нему серьёзно.

А жизнь задала другой вопрос.

Do you speak English?”

Я не говорил по-английски. Совсем.

У нас в школе был французский.

И именно это в девяносто девятом году ударило жёстче всего.Израиль принимал только английский.И так его и не одолел .

И всё-таки Лиля меня достала. Не в смысле взбесила. Нет. Она просто пошла другим путём — через Олега.

Вечером я сидел дома, обложившись учебниками. Физика, химия, математика. Пытался впихнуть невпихаемое. Читал, возвращался назад, снова читал. Слова шли, но не закреплялись. Голова уже начинала звенеть — тот самый момент, когда ты ещё сидишь, но толку уже нет.

Телефон зазвонил.

— Привет. Тут такое дело — Лилька на день рождения пригласила. Воскресенье. Будем все. Ждём тебя.-начал Олег

— Не иду. По учёбе завал- сразу выдал я

Пауза.

— Мы в воскресенье собираемся. Кто в воскресенье учится? Она сказала — без тебя не приходить. Ты понимаешь.

Я усмехнулся.

— Очень интересно.