— Так, — спокойно сказал он, не отрывая взгляда от сигареты в моих руках.

— Я с ней спал, — сказал я, глядя ему в зрачки. — Не вру. Но мы оба знаем, что я был не первым и не самым опасным персонажем для вашей семейной чести. Лиля просто выбрала того, кто под рукой. Удобного Пахомова.

Он молчал.

— Вы извинились. Это поступок. — Я сделал паузу, глядя, как тлеет кончик его сигареты. — Но вы здесь не только из-за совести. Вы здесь, потому что понимаете: если эта история выплывет — посыплется всё. Сын начальника. Лиля, которой шестнадцать. Аморалка, статья, малолетка. Для Начальника — волчий билет. Но и брату тоже конец, да и на вас тень ляжет такая, что никакой отдел кадров не отмоет.

Я медленно переломил сигарету пополам и бросил в приоткрытое окно.

— Две тысячи рублей. И мы забываем об этом визите, о синяках и о фамилии Димы. Навсегда.

Сергей Николаевич медленно выдохнул дым. Лицо — каменная маска. Пальцы на руле побелели.

— Да ты охренел, Пахомов… — голос низкий, вибрирующий от ярости. — Один мой звонок — и ты из этого города уедешь в вагоне для скота.

Я не отодвинулся. Наоборот, чуть подался вперёд.

— На двух взрослых мужиков, которые вдвоём избивали несовершеннолетнего у него дома, на глазах у матери и бабушки. У меня дома вы вели себя как боги. А там — просто люди, которые очень боятся огласки.

У него на щеке дёрнулся желвак.

— У вас есть выбор. Или включаете «силовика» и ломаете мне жизнь — но тогда я потяну за собой всех. Или мы заключаем сделку. Вы платите за тишину. Я не держу зла.

Кассета шуршала. Сергей Николаевич молчал. Это молчание было самым опасным моментом в моей новой жизни. Он взвешивал.

Я вышел из машины.

Резкий короткий сигнал клаксона разрезал морозную тишину. Я медленно обернулся. Стекло «восьмёрки» опустилось.

— Сядь.

Я пожал плечами и снова нырнул в тепло салона. Сергей Николаевич не смотрел на меня. Барабанил пальцами по рулю — и в этом жесте было больше нервов, чем во всём предыдущем разговоре.

— Две тысячи ты не получишь, — отрезал он наконец. — Получишь тысячу. Она здесь, у меня в кармане.

Он достал из внутреннего кармана увесистый сверток, перехваченный резинкой. Пачка десяток в упаковке. Огромная куча денег по меркам восемьдесят пятого.

— Кто же мог подумать, что ты такой борзый, — он ухмыльнулся, но в глазах было не злость, а что-то похожее на мрачное признание. — Остальное буду должен. Идёт? Услугой.

Он протянул руку. Я посмотрел на его ладонь, потом на деньги. В этой системе «быть должным» офицуру КГБ — это либо смертный приговор, либо высшая форма страховки.

— Идёт. — Я крепко пожал его руку. Ладонь как наждак. — И это условие можно обналичить прямо сейчас. Мне нужна работа.

— Работа? — он вскинул брови.

— Нормальная. Для школьника. Рублей сто двадцать в месяц. Трудовая книжка, подпись. Найдёте — будем в расчёте по остатку.

— Хм. Ты знаешь, что у меня зарплата двести двадцать плюс звездочки ? Ты замахнулся на оклад взрослого спеца.

Я усмехнулся, пряча сверток во внутренний карман. Вес приятный, греет похлеще печки.

— Ага. И именно поэтому у вас «восьмёрка» новой модели, «Мальборо» в бардачке и тысяча в кармане на вечерние расходы. Мы же взрослые люди, Сергей Николаевич.

Он замер. Потом внезапно расхохотался — громко, искренне, откинувшись на подголовник.

— Охренеть… Ладно, Пахомов. Хорошо. Я подумаю. Держи деньги и выметайся.

— А работа?- включил я дурака

— Попробую решить, — буркнул он, уже серьёзно. — Иди уже. Пока я не передумал.

Я вышел. «Восьмёрка» взревела, шлифанула подмёрзший асфальт и стремительно ушла со двора, оставив после себя только запах дорогого выхлопа и горького табака.

Я поднялся домой, чувствуя, как дрожат руки. Твою мать. А ведь ещё надо на фабрику.Поменять барматуху

Достал дневник. Записал.

До 19 октября 1987 года — чуть больше двух лет.

Математика выживания простая. Чтобы провернуть «сделку века» на обвале Доу-Джонса, мне нужны не деревянные рубли — нужны доллары. Две тысячи долларов. В стране, где за хранение валюты полагается статья 88 УК РСФСР вплоть до высшей меры, это звучит как смертный приговор. Но другого пути нет.

План «Зигзаг»:

Первое — конвертация. Тысячу рублей от Сергея нужно превратить в доллары. Это рынок валютчиков и фарцовщиков — грязный, опасный, контролируемый той же конторой. Но другого входа нет.

Второе — выход на связь. Как оставить ордер на покупку PUT-опциона из закрытого СССР? Это главная головоломка. Нужен посредник там — либо иностранец, либо кто-то из торгпредства с доступом к внешним счетам.

Третье — легализация. Даже если я подниму двадцать — сорок тысяч долларов, привезти их в Хабаровск в чемодане нельзя. Они должны осесть в западном банке до лучших времён. До тех пор, пока границы не откроются и система не рухнет.

Я закрыл дневник и посмотрел на тысячу рублей на столе. Это не деньги. Это семена. Главный вопрос не «что делать». Главный вопрос — как выжить.

Иду по улице Карла Маркса в сторону парка «Динамо». На руках пятнадцать рублей — после двух недель на заводе можно выбить аванс. В авоське — две коробки «Птичьего молока». Шоколад оставил дома, родным понравился — пусть будет.

В голове крутится английский.

В прошлой жизни я выучил его поздно — психанул и взял измором. Хватало для жизни, а если что — спасал переводчик. Сейчас ситуация другая. Чтобы провернуть дело в восемьдесят седьмом — да и дальше — нужен английский на уровне подсознания. Чтобы сны на нём снились. Как иврит — через два года в Израиле.

Проштудировал учебник до десятого класса и понял: ну выучу я грамматику. А толку? Практики — ноль. Говорить не с кем. Хабаровск, восемьдесят пятый.

Кстати, об иврите. Он потихоньку выветривается из этой юной головы, заменяясь советским бытом. Верну за пару месяцев, если окунусь в среду. Но хочу ли я? Израиль дал мне всё. Я даже привык к его вечному напряжению, к вою сирен, к военным действиям. Прожить это ещё раз? Снова та же пластинка? Не знаю. Сейчас цель — другая.

Иду к общаге второй раз.

Узнать, где живут девчонки из педагогического, — не проблема. Проблема — вахтёрша. Монумент советской бдительности в халате и с ключами. Таких не берут измором. Завести разговор с девчонками возле общаги тоже не вышло: был послан, причём в грубой форме, но красиво. Сразу видно — девчонки русским языком владеют в совершенстве, хоть и учат иностранный.

Стою у входа, думаю о своём. Через полчаса нарисовались двое.

Один длинный и унылый — из тех, кого природа вытянула вверх, но забыла наполнить. Второй — сбитый, компактный, лицо наглое, взгляд тяжёлый. Кулаки в цыпках. Постарше меня, может, после армии. Местный первый парень на деревне. Длинный — его верный Санчо Панса.

— Здоро́во. Чё здесь ошиваешься?

Ещё один носитель языка.

— А кто спрашивает? — я посмотрел ему прямо в глаза.

Прямой взгляд таких бесит — они привыкли, что глаза опускают первыми.

— Я-то живу здесь, — процедил он, сокращая дистанцию. — А вот ты чё здесь делаешь?

— Ну и живи себе, чего хотел, — я смотрю спокойно, глаз не отвожу.

Я ему не понятен. И поймал себя на мысли: лет через семь этот крепкий мальчик с теми же сбитыми кулаками нарвётся где-нибудь на торчка с заточкой — и домой больше не вернётся. А пока — эпоха понятий и кулаков. Альфы в песочнице.

— Ладно, бывай, — он тянет руку.

Не просто так тянет. Это дворовая ловушка — проверить на вшивость. Нарываться не хочу: если драка — всё пойдёт прахом. Надо замять.

Протягиваю руку. Пакет сбрасываю на снег — пусть лежит, лучше так, чем в каше. И тут же мою ладонь зажимает как в тисках. Пальцы затрещали. Здоровый, чёрт.

— Руку отпусти.

Тяну на себя — он вроде отпускает, но тут же перехватывает жёстче. Детский сад «штаны на лямках».