Прошла неделя после скандала, и, как ни странно, всё затихло. Игорь, конечно, помучил меня своими завываниями в духе «умчалась навеки Мальвина моя» — но не сильно. Времени на страдания просто не было. Тренировки, учёба, английский. Всё расписано по часам, и в этом расписании для тоски не осталось щели. Может, оно и к лучшему. А может, я просто научился задвигать неудобное на потом — и потом оно вернётся, как всегда возвращается.

В ящике стола, заваленные книгами, лежат три бутылки «Агдама». Сегодня они должны конвертироваться в три пласта шоколада с орехами — чертовски вкусная вещь, зараза, — и пять коробок конфет. Кузьмич вынесет всё это за территорию, в мёртвую зону между заводами. Дальше — мои проблемы. Кажется, смена слесарей или грузчиков будет в глубоком ауте, ну да ладно — это не моя забота. Моя смена только завтра.

Забегаю в магазин «Овощи-фрукты». Продавщица, завидев меня, манит в коридор:

— Скоро машина придёт, венгерские компоты. Поможешь? Пятёрка и две банки. Согласен?

Киваю.

Удачно зашёл. Компот — домой, а пятёрку распределим: две «Чашмы», изделия узбекского винпрома, по два рубля, и рубль на личные расходы. Не густо, зато свои.

Через два часа, вытирая пот и разглядывая отбитые пальцы — разгрузка дело суровое, — я выхожу обратно на улицу. Пахомыч-грузчик к концу был уже на полном автопилоте, как тень Гамлета.Пришлось самому разгружать. Но итог приятный — разгрузил, наехал, получил три банки вместо двух.

Немного, но всё в копилку.

Иду и думаю: а чего я лечу? На сегодня вроде всё. После полутора месяцев дикого холода погода стала походить на нормальную зиму, а не на кадры из фильма про ледниковый период. Можно просто идти.

Прямо у выхода из проулка стоит «восьмёрка». Вишнёвого цвета, лакированная, она выглядит здесь как пришелец из будущего. ВАЗ-2108 только-только начали выпускать — с конца восемьдесят четвёртого, — и для большинства это «зубило», символ достатка. Для меня — предвестник тех самых девяностых.

Мысль о том, что они на подходе, подстёгивает покруче любых гешефтов.

Только вот досада: моя «база данных» имеет огромную прореху. Про рынки, акции, взлёты и падения я знаю всё начиная с девяносто девятого — крах доткомов, ипотечный кризис две тысячи восьмого (вот где был настоящий обвал, а не детский сад восемьдесят седьмого), крипта. А что было до этого — почти ничего. Я никогда не интересовался биржей концом восьмидесятых- девяностых. Зачем? Валюта была в дефиците , да и не думал что плотно сяду на рынок.

Я знаю, что в октябре восемьдесят седьмого будет «Чёрный понедельник» — Доу-Джонс рухнет на двадцать два процента за день. На этом можно было бы поднять состояние, сыграв на понижение. Теоретически.

Практически — никак.

В восемьдесят пятом нет интернета. Чтобы выйти на западных биржевиков, нужно бежать на главпочтамт, заказывать международные переговоры, иметь счета в иностранных банках. Для пацана из Хабаровска это ненаучная фантастика. И даже если бы был выход — играть на бирже надо не рублями и не шоколадом, а валютой. Много валюты. А за валютные операции сейчас уезжают по этапу всерьёз и надолго.

Значит, стратегия другая. Сейчас я не Уолл-стрит. Сейчас я — первичное накопление. Собирать то, что не обесценится или быстро конвертируется. Заводить связи — И главное — дожить. Дожить до двухтысячных в здравом уме и с твёрдой валютой в кармане. А там я уже не пропущу ни одного ралли.

Я прошёл мимо вишнёвой «восьмёрки», отразившись в её блестящем боку. Красивая машина. Только я знаю, что через пятнадцать лет она будет ржавым корытом, а мир станет цифровым.

— Ничего, — сказал я себе тихо. — Поиграем ещё.

У подъезда стояла «восьмёрка». Вишнёвая. Лакированная. Та же или другая — не сразу понял. Подошёл ближе. Та же — узнал царапину на заднем крыле, заметил её ещё там, у магазина, и не придал значения. Значит, ехала за мной. Или ждала здесь, пока я нарежу круги. Лом? Кто-то из его круга? Я постоял секунду, пожал плечами и поднялся к крыльцу.

Подъезды в Хабаровске — это всегда тамбуры. Тяжёлые деревянные коробки с двойными дверями, чтобы отсекать лютый мороз. В узком пространстве между двумя дверями темно, пахнет сыростью, и мне там всегда не по себе. Я открыл вторую дверь, шагнул в полумрак — и кто-то резко схватил меня за рукав и плечо.

Тело сработало раньше головы. Резко сгибаюсь, бью затылком назад — глухой стон, хватка ослабевает. Разворачиваюсь, выкидываю локоть — его технично сбивают в сторону. От лоу-кика неизвестный уходит мягким перекатом.

— Твою мать, Пахомов! Ты чего такой резкий-то стал?

Глаза привыкли к тусклой лампочке. Передо мной стоял Сергей. Дядя Лили. Офицер КГБ. Тот самый, который неделю назад сложил меня пополам в моей же квартире.

— Какого хрена?

Краем глаза заметил: из пакета на пол медленно вытекает густая жидкость. Разбилась банка. Компот. Вот урод.

— Да я поговорить пришёл, — тихо сказал он, прижимая ладонь к губе. — Губу мне разбил, чёрт.

Он сплюнул кровь на бетонный пол. Я злобно усмехнулся — карма существует. Неделю назад складывал меня пополам, сейчас сам утирается. Сергей поднял глаза — и в жёлтом свете лампочки разглядел мой взгляд. Усмехнулся. Понял.

— Ну что, пойдём поговорим в машину?

— Зачем? По-моему, уже всё закрыли.

— Как-то не по-человечески получилось.

Этот человек не из тех, кто извиняется за удары под дых. Если офицер КГБ говорит «не по-человечески» — значит, ему что-то нужно.

— Есть что предложить? —тяну я время

Не борзей, Пахомов. Ты тоже урод хороший. Жду в машине. Не придёшь — твои проблемы.

Он потянул дверь

. Я вздохнул, глядя на мокрый пакет. — Компот только занесу.

— Что? — он придержал дверь, обернувшись. — Где достал?

— Там уже нету.

Я спустился, переодевшись в чистое. Сел на переднее сиденье. В салоне было по-настоящему тепло. Из динамиков хрипел Высоцкий: «Идёт охота на волков, идёт охота…»

Высоцкий в машине офицера КГБ — это звучало символично. Сейчас КГБ — монолит, порядок, контроль. А впереди — девяностые. Полный раздрай. Тогда будет охота на волков — только уже другая. Даже не верится

— Любишь Высоцкого? — он протянул пачку «Мальборо». — Угощайся. — Не курю.- отрезаю я, что ему надо ? Что за разговор?

— Ну да, Лиля говорила.

Он прикурил сам. Я приоткрыл окно — морозный воздух тонкой струйкой ворвался в тепло салона. Кассета в магнитоле закончилась и начала противно шуршать. Сергей не пошевелился, чтобы перевернуть. Сидел, смотрел перед собой, курил.

— Извини, — сказал он наконец. — От меня и от брата.

Я поперхнулся. Извинения от «конторы» — это из разряда фантастики.

Я повернулся и посмотрел на него. Не на лицо — на руки. Сухие аккуратные костяшки человека, который умеет бить и знает куда. На безымянном — обручальное кольцо. На приборной панели тикали часы. А в голове снова всплыло.

1987 год. 19 октября. «Чёрный понедельник».

Я изучал этот год в 1999-м как эталонный образец рыночного краха. Именно то понимание — самая тёмная ночь всегда перед рассветом — позволило мне заработать на приличную жизнь задолго до пенсии. Правда, к концу той жизни я уже ничего особо и не хотел. Денег оставалось больше, чем я мог потратить.

В голове, как на терминале, побежали цифры. В сентябре восемьдесят седьмого пойдут первые звоночки — но никто не услышит. Если купить тогда опцион PUT на понижение индекса Доу-Джонса и продать его 19-го или 20-го октября — каждая тысяча долларов превратится в двадцать тысяч. А если сразу реинвестировать в подешевевший индекс, упавший до 1800 пунктов — к 1999 году на счету будет сто двадцать тысяч долларов. С одной единственной тысячи. А если с двух?

Зачем я это прокручиваю? А затем, что передо мной сидит человек, который может стать мостиком к этой тысяче.

— Сергей Николаевич, — сказал я медленно. Взял сигарету из его пачки — не чтобы курить, просто крутил в пальцах, разминая табак. Старый приём: когда грузишь человека тяжёлой информацией, дай его глазам зацепку. Пусть смотрит на руки, пока мозг переваривает слова. — Вы пришли ко мне домой. Избили. На глазах у матери и бабушки. Потому что ваша племянница назвала меня. Так?