— Это… — начал я, не понимая.

— Примерь! — настоял Илья.

Я снял пиджак, натянул жилет. Он оказался невероятно лёгким, почти невесомым, идеально сел по фигуре. Потом накинул пиджак — никакого дискомфорта.

Интерфейс мигнул:

[Обнаружен артефакт «Пепельный жилет Муромов». Свойства: активное поглощение и рассеивание магической энергии стихии огня, эффективность 85–92%. Пассивная защита от кинетических ударов: умеренная. Материал: ткань, пропитанная алхимическим составом на основе пепла многополосной пещерной гадюки и фениксовых искр. Уровень: редкий].

Посмотрел на Илью.

— Это же… — не нашёл слов я.

Богатырь смущённо заёрзал.

— Пустяки. По сравнению с тем, что ты для нас сделал… Носи на здоровье.

В этот момент в дверь постучали. Вошёл слуга.

— Господин Муром, заказанное такси приехало.

— Нужно отлучиться на час, не разбегайтесь, дождитесь моего возвращения.

Я кивнул. Илья встал и вышел следом за слугой, оставив меня наедине с Юсуповым.

— Петь, — начал я без предисловий, поворачиваясь к другу. — Ты был заинтересован в имперском регуляторе Соловьёвых, чтобы подтвердить права своего рода на трон. Я прав?

Он не удивился. Лишь медленно вышел из-за стола и сел в кресло неподолёку, сложив руки перед собой.

— Да, Дим, ты прав. Всего существует три регулятора. Один — у Императора в сокровищнице. Два других — у доверенных лиц из старых родов. Это не просто артефакт. Он легализует передачу власти, показывает родовую близость к трону. Я хотел убедиться, что… что мой род всё ещё в игре. Что мы не утратили эту связь за века.

— И как? — я пристально смотрел на него. — Ты можешь претендовать?

Пётр выдержал паузу.

— Теоретически да, но надо учитывать, что в жилах любого из пяти древних родов течёт кровь, дающая такие права. Но какая именно династическая линия сильнее, чьи права приоритетнее… это тайна, которую может раскрыть только сам регулятор при правильном использовании. Он работает с кровью, с родословной. Тот, у кого он хранится — хранитель легитимности. Мой интерес был академическим. Стратегическим.

— А к заговору рассечённого алмаза твой род имеет отношение? — спросил я прямо, не отводя взгляда от парня.

Пётр встретил мой взгляд. Его глаза были чистыми, без тени лукавства.

— Нет. Отец считает такие игры опасной ересью, подрывающей устои. Юсуповы преданы империи, какой бы она ни была. Мы не плетём интриг за спиной у больного государя. Можешь мне верить или нет, но это так.

Я смотрел, пытаясь прочитать друга. И, кажется, получилось. Пётр не лгал. По крайней мере, сейчас.

— Верю, — кивнул я. Достал два «мобильника» и протянул ему. — Возьми. Один тебе, другой для Ильи. Это для связи между нами, сейчас объясню, как это работает.

Уже вечером я простился с Петром и вернувшимся Ильёй и вышел из дома Юсуповых, направляясь домой.

Но едва я появился в форпосте, как в кармане отчаянно запульсировал «мобильник». Голос Окорокова звучал сдавленно, шёпотом:

— Ваше благородие, кажется, началось. Подъезжают машины. Без гербов, но дорогие, и сразу уезжают прочь. А ещё несколько планёров приземлились на соседней улице… Народ съезжается.

— Скоро буду, ничего не предпринимай.

Я поправил перевесь клинка и развернулся к выходу.

— Дима, ты опять уезжаешь? — Саня вышел из лаборатории. Увидев моё лицо, друг нахмурился. — Что случилось?

— В Москву. Сейчас. Кажется, люди, устроившие покушение на нас, собрались в одном месте.

Он даже не спросил подробностей. Кивнул.

— Дай несколько минут, прихвачу с собой снадобья, — Аверин тут же бросился в лабораторию.

А я зашёл в свою комнату и взял с мешочек заряженных магией алмазов.

Через пять минут мы уже мчались на «железном коне» к телепорту, в Москву. На улице поймали такси.

— Знаменский переулок, не доезжая двух кварталов, — сказал я водителю.

Ночь уже опустилась на город, но в центре жизнь не затихала. Фонари отбрасывали резкие тени. Мы вышли и, слившись с вечерней толпой, отправились пешком до нужного места. Я набрал Окорокова.

— Я на месте. Где ты?

— Прямо напротив усадьбы, ваше благородие. Машина с надписью «Цветы от Эйлерса». Стою на углу.

Старый, повидавший виды фургон действительно стоял напротив цветочного магазина с одноимённой надписью. Как только мы подошли, дверь приоткрылась, и Окороков нетерпеливым жестом пригласил внутрь.

В тесном пространстве пахло табаком и цветами. Бывший дознаватель сидел в багажнике на ящике, уставившись в узкую щель между задёрнутыми занавесками на заднем стекле. Через неё была видна освещённая подъездная дорожка усадьбы Голицыных и часть сада, где тускло мерцала в лунном свете статуя, за которой я так долго охотился. В доме горело около половины окон, на первом этаже мелькали тени.

Движение было. Раз в пятнадцать-двадцать минут подкатывала очередная машина. Высаживались люди без свиты и гербов. Их встречал мажордом и провожал в дом.

— Вон, Ярославич приехал, — шипел Окороков, делая пометки в блокноте. — А это… Черновы, кажется…

Внезапно на улице раздалось низкое мощное гудение, и с неба спикировал вытянутый каплевидный аппарат матово-чёрного цвета.

«Совсем обнаглели», — промелькнула мысль, когда тень от машины скользнула по фасадам. Такой шумный и заметный транспорт это уже даже не шик, а демонстрация полной безнаказанности.

Пролетев над нами, он приземлился на соседней улице прямо на крыше одного из домов.

Вскоре по тротуару в сторону особняка Голицына уверенной походкой шло трое мужчин. Даже в полумраке я их узнал: это были Титовы. Старший князь, его старший сын и Евгений с культёй вместо правой руки. Тот, чью жизнь я спас в лабиринте.

Они что-то оживлённо обсуждали, старший князь что-то резко говорил младшему, тыча пальцем в сторону дома. Евгений остановился, опустив голову, его единственная рука была сжата в кулак. Потом, не выдержав, он что-то рявкнул в ответ, развернулся и пошёл обратно. Старший Титов махнул рукой в бессильной злости и, взяв второго сына под локоть, вошёл в особняк, сопровождаемый камердинером.

А Евгений прошёл по тротуару с десяток метров, а потом остановился прямо напротив нас, на противоположной стороне улицы.

Он стоял, повернувшись спиной к сияющим окнам особняка, и смотрел в ночную тьму. Его взгляд блуждал по тёмным силуэтам домов, пустынному перекрёстку… и вдруг остановился на нашем фургоне.

Я заметил, как Саня рядом напрягся, сжимая виски от боли.

Окороков замер, перестав дышать.

Евгений Титов не двигался. Парень просто стоял и смотрел. Его лицо было скрыто тенью, но я видел, как его плечи расправились, а левая рука медленно полезла в карман пиджака.

Секунду-другую ничего не происходило, а потом Титов уверенно сделал шаг.

Не к планёру.

Не к дому.

Он решительно начал переходить улицу. Прямиком к нам. Парень не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к фургону.

Титов шёл твёрдой мерной походкой человека, который знает, чего хочет. Культя правой руки неестественно дёргалась в такт шагам. Он точно знал, что в цветочном фургоне был я.

Или не знал?

Евгений остановился, вытащив что-то из кармана пиджака. Ещё минуту он стоял без движения, вглядываясь в клочок бумаги. Александр тем временем вдруг схватил меня за руку, и в голове зазвучал голос Титова.

«Это какой-то бред! Чья-то глупая шутка!» — возмущался про себя Евгений, однако сделал ещё пару шагов в сторону фургона.

Титов оглянулся по сторонам. Достал карманные часы на золотой цепочке.

«Полночь, — услышал я мысли Жени, — меня точно сочтут за психа!»

Я уж подумал, что княжич сейчас развернётся и пойдет прочь, однако он вздохнул и сделал шаг в сторону цветочного магазина «Цветы от Эйлерса».

— Что он делает? — спросил Окороков, изумлённо поглядывая на нас.

Мы с Сашей молчали, не понимая действий княжича.