И теперь сидела передо мной и гневно отчитывала меня ровно за то, что когда-то сделала сама.

Только вслух я этого, конечно, говорить не собирался. Рано. Такой козырь не выкладывают в начале партии.

— Что я могу сказать в своё оправдание? — медленно повторил я.

Но ответить не успел.

Дверь кабинета распахнулась без стука, и внутрь влетела Марина — растрёпанная, в наспех запахнутом халате, с горящими щеками.

— Мама, не кричи на Игоря! — выпалила она с порога, задыхаясь. — Он ни в чём не виноват! Это я... это всё я! Я сама его позвала!

Она быстро прошла через кабинет и встала прямо передо мной — заслонив собой, расставив руки, как наседка над цыплёнком. Маленькая, хрупкая, перепуганная — и всё равно вставшая стеной между мной и собственной грозной матерью.

— Марина, не вмешивайся, — ледяным тоном отрезала декан. — Выйди.

— Нет! — Марина мотнула головой и вдруг, сорвавшись, выкрикнула то, о чём, кажется, не собиралась говорить вслух: — Он меня спас, мама! Понимаешь?! Если бы не он, меня бы той ночью эти трое... — голос её сорвался, она судорожно сглотнула. — А он один на троих пошёл! Из-за него я теперь сплю спокойно! Впервые за пять лет — без кошмаров, без таблеток твоих, понимаешь? Впервые! А ты тут... ты на него кричишь!

В кабинете повисла оглушительная тишина.

Декан замерла. Весь заготовленный гнев словно споткнулся об эти слова. Она медленно перевела взгляд с раскрасневшейся, дрожащей дочери на меня — и в её тяжёлых глазах впервые мелькнуло что-то, кроме ярости. Растерянность. Сомнение.

Я же всё это время сидел спокойно. Не вскочил оправдываться, не полез в перепалку, не стал давить на жалость. Когда повисла пауза,и поймав ее взгляд, я просто пожал плечами — мол, ну вот, в общих чертах всё так и есть, добавить особо нечего.

Это пожатие плечами, кажется, добило декана сильнее любых слов. Она ждала чего угодно — испуга, лепета, наглости, — но не вот этого ровного, почти скучающего спокойствия.

— Вы... — начала было она и осеклась, не находя слов.

Я поднялся со стула. Спокойно, без суеты. Положил руку Марине на плечо — она всё ещё мелко дрожала после своей вспышки — и мягко усадил её на стул.

— Тише, заи, — негромко сказал я ей поцеловав ее в лоб. — Всё. Успокойся. Никто тут ни на кого больше не кричит.

Потом, как ни в чём не бывало, обычным домашним тоном попросил:

— Давай я кофе сделаю, то что в зёрнах. Только турку дай.

Марина растерянно моргнула, переводя взгляд с меня на застывшую мать.

А я повернулся к декану и спокойно, вежливо, будто мы не пять минут назад стояли по разные стороны баррикад, спросил:

— Вы будете кофе, Тамара Андреевна?

Декан смотрела на меня долго. Очень долго. В её взгляде боролись остатки гнева, изумление и — где-то на самом дне — невольное, неохотное уважение к наглецу, который в чужом доме, пойманный с поличным, голым выведенный на ковёр, преспокойно предлагает ей кофе в её же кухне.

А потом уголок её губ едва заметно дрогнул.

— Буду, — сухо сказала она. И, помедлив, добавила: — Только сварите нормально. А не как эти ваши студенческие помои.

Она встала и вышла, прямая и собранная.

Я усмехнулся ей вслед.

Ну вот. Буря миновала. Самый опасный раунд отыгран — и, кажется, не вничью, а в мою пользу. Потому что человек, который согласился выпить с тобой кофе, уже не собирается тебя убивать. С ним можно разговаривать.

Ну что сказать.

Мать Марины в число моих восторженных поклонников, разумеется, не записалась. Но кофе всё-таки выпила — до последней капли, маленькими, аккуратными глотками, и всё это время нет-нет да и бросала на меня короткие, изучающие взгляды поверх чашки. Цепкие, оценивающие. Я почти физически чувствовал, как у неё в голове со скрипом ломаются заготовленные шаблоны: малолетний наглец, воспользовавшийся бедной девочкой, упорно не желал укладываться в привычную рамку. Вместо него за её столом сидел кто-то непонятный, спокойный и говорящий с ней на равных — и это её, кажется, выбивало из колеи сильнее всего.

Кофе, к слову, она оценила. Не похвалила вслух, конечно — гордость не позволила, — но по тому, как она медленно, со вкусом смаковала каждый глоток, я понял: попал.

Тем не менее на кухне она нас вдвоём так и не оставила. Сидела с нами, держала разговор в рамках светской вежливости, расспрашивала про учёбу, про планы — но я кожей чувствовал: ей не терпится остаться с дочерью наедине. Есть разговоры, которые матери ведут с дочками только с глазу на глаз. И моё присутствие тут было лишним.

Так что, допив кофе, я не стал злоупотреблять гостеприимством и поднялся.

— Спасибо за кофе, Тамара Андреевна. И за... понимание, — я чуть усмехнулся. — Пойду я. Поздно уже.

Декан коротко кивнула. Без тепла, но и без прежнего льда. Уже прогресс.

Марина выскользнула следом — проводить.

В коридоре, у самой двери, я притянул её к себе и легонько чмокнул в кончик носа.

— Слушай, — сказал я. — Завтра иду в гости. К другу, Руслану. Тусняк какой-то намечается. Пойдёшь со мной?

Марина на секунду задумалась, прикусив губу. А потом кивнула — серьёзно, без обычного кокетства.

— Конечно, пойду, — тихо сказала она. И, помолчав, добавила, глядя на меня снизу вверх: — Ты вообще... после всего этого жениться на мне должен.

Я посмотрел куда-то в потолок, изобразив на лице глубокую, мучительную задумчивость.

— А ты готова ещё пять лет студента кормить? — наконец проговорил я. — Год после учебы ,я только в люди выбьюсь, не раньше. Голодный, злой, без копейки. Подумай хорошенько, девочка, на что подписываешься.

— Иди уже, студент, — она фыркнула, ткнула меня кулачком в бок, а потом, привстав на цыпочки, быстро и крепко поцеловала в губы.

И мягко выставила за дверь.

Замок щёлкнул за моей спиной.

Я постоял секунду на лестничной площадке, прислушиваясь. Из-за двери уже доносились приглушённые голоса — Маринин, торопливый, сбивчивый, и низкий, ровный голос её матери.

Я усмехнулся и начал спускаться по широким ступеням.

Ну, теперь там точно начнётся. Девичьи слёзы, объятия, признания — с обеих сторон. Сейчас они выплачут друг другу всё: и старый, пятилетней давности кошмар, и эту дикую ночь в колхозе, и страх, и облегчение. И меня, конечно, помянут — не раз. Мать будет качать головой, дочь — горячо защищать. Так уж устроены женщины. Им обязательно нужно всё проговорить, со слезами, в обнимку, на тёплой кухне под остывающий кофе.

А мне туда было нельзя. Это их разговор. Не мой.

Я толкнул тяжёлую парадную дверь и вышел в прохладный синий хабаровский вечер.

…На следующий день Марина приехала прямо к моему дому.

Подкатила на новенькой, сияющей хромом белой «шестёрке». В наших рабочих кварталах такая машина до сих пор считалась несомненным признаком благополучия.

Я в это время стоял у подъезда, засунув руки в карманы джинсов. На мне была обычная футболка — а всё остальное из старого гардероба стало мне безнадёжно мало. За год в Чехове я раздался, набрал килограммов десять плотных мышц, несмотря на голодноватый рацион и зверские тренировки, и теперь старые рубашки трещали по швам на плечах. Купить что-то приличное и современное было делом почти нереальным — дефицит правил бал. А выложить за хороший импортный батник полтинник у меня просто не было денег.

К тому же впереди маячили первые занятия в меде. А это значит — первые полгода о подработках и «левых» заработках можно даже не заикаться. Анатомия, гистология, общая химия сожрут всё моё время без остатка, не оставив сил даже на сон. Ох, грехи мои тяжкие.

А тут ещё эта номенклатурная принцесса свалилась на мою голову. И как мне теперь с ней быть? Ладно сейчас, пока длится этот лёгкий, ни к чему не обязывающий конфетно-букетный период. А что потом?

Особенно после того, как вчера нас так эпично спалила её матушка — мой будущий декан. Вот она, ирония судьбы во всей своей беспощадной красе. Деканша теперь не абстрактная гроза первокурсников где-то на горизонте, а вполне конкретная, осязаемая фигура в моей жизни. Она есть, она реальна, и мне с этой ходячей административной катастрофой придётся как-то дружить. Иначе — медицинский факт: ближайшие полгода проблемы по высшему разряду мне обеспечены. Вертеться придётся как ужу на сковороде, лишь бы не вылететь в первую же сессию.