После обеда Белория улучил минуту, оставшись с принцессой наедине, и сообщил, что осторожно прощупал почву: Планта действительно был настроен голосовать за освобождение Омарейл из башни. Ил похвалил ее за находчивость, но это вызвало лишь раздражение. Очередной снисходительный комментарий, намекающий на то, что достойная идея в ее голове – скорее удивительное стечение обстоятельств, чем закономерное событие. Это было так далеко от уважения и принятия ее как равной, что Омарейл впервые задумалась о том, чтобы найти способ избежать бракосочетания с Патером Нортастера, даже если Совет проголосует как надо. Мысль была мимолетной, за нее быстро стало стыдно – все же обманывать людей было не в ее правилах. Ладно, обманывать ей доводилось, и не раз, но нарушать данное слово… Нет, это она тоже делала.

С досадой подумав, что была вовсе не таким человеком, о котором написали бы в детской книжке, Омарейл попыталась оправдать себя за все проступки и дала себе обещание поступить с Белорией честно, как бы сильно ее это ни огорчало и ни отталкивало.

День в поместье Планты закончился, и Омарейл с большой радостью уселась в повозку, что должна была отвезти их с Дарритом в Фортосдор. Кажется, мужчины неплохо отдохнули, принцесса же нашла мало радости во всех этих загородных развлечениях.

– Итак, – не без удовольствия произнес Даррит, – похоже, мы с вами закончили даже раньше, чем планировали. Все Патеры наши. Завтра рано утром мы покинем Фортосдор, к вечеру будем в Астраре.

– Да, – кивнула Омарейл, – у нас будет целых два дня до Совета. Чем займемся?

Даррит, довольно щурясь, посмотрел в окно.

– Посмотрим, – загадочно отозвался он.

Когда моторная лодка «Сестра», бороздя воды Рейнфло, вышла к мысу, на котором возвышался величественный и монументальный Орделион, принцесса Омарейл почувствовала подступающие к горлу слезы. Замок, в котором она провела двадцать два года своей жизни, ни разу не покидая мощных каменных стен, показался вдруг чужим. Будто ей это место больше не принадлежало. И в то же время многочисленные башни и укрепления, и особенно вид на город, который она много лет наблюдала из собственного окна, оказались настолько знакомыми, что грудь сжало от необъяснимой тоски.

Даррит, что сидел рядом на скамейке, взглянул на принцессу и, заметив слезы в ее глазах, удивленно поднял брови.

– Впервые вижу, чтобы вы плакали, – произнес он и, кажется, сам удивился, что сказал это. – Прошу прощения, но я много раз ждал, что вы ударитесь в рыдания, и, так как этого не происходило, решил было, что вы вообще никогда этого не делаете.

Омарейл не поняла, смеялся он над ней или был серьезен. Сердито смахнув слезу, что покатилась по щеке, она язвительно ответила:

– Обычно и не делаю. По пальцам могу пересчитать, когда я плакала.

– Так и думал, – кивнул Даррит, – чувствуется, что есть в вас что-то безумное.

Ей все больше казалось, что собеседник не шутил.

– Я думал об этом, – продолжил Норт, созерцая проплывающий мимо замок, освещенный дневным солнцем, – ваша изоляция не могла пройти бесследно. На первый взгляд вы кажетесь совершенно нормальным человеком, но при более близком знакомстве становятся очевидны некоторые отклонения.

Омарейл сложила руки на груди.

– Это какие же?

– Я уже говорил об очень сдержанной мимике, – начал перечислять он. – Ваши глаза немного компенсируют это, выдавая эмоции, но лицо во время разговора часто остается неподвижно. Никак не возьму в толк, как вы научились закатывать глаза.

– Мне кажется, Севастьяна научила меня, – неожиданно отозвалась принцесса. – Я и не помнила об этом, пока ты сейчас не поднял тему. Она жаловалась мне, что ее ругали за закатывание глаз, и я попыталась сделать это. Я вспоминаю, как много мы тогда смеялись. А потом, кажется, я просто переняла привычку. Меня тоже начали ругать за нее, и, вероятно, это только упрочило мое желание так делать.

Даррит повел рукой – жест, очевидно, означающий «что и требовалось доказать».

– Во-вторых, вы практически не жестикулируете, и, когда ваша речь эмоциональна, это выглядит необычно.

– Ну да, куда нормальней выглядит это твое бряканье карандашом по столу, – Омарейл начала ритмично стучать пальцами по борту лодки. – Кто был похож на настоящего психа, так это ты на уроках.

Он чуть усмехнулся.

– Кстати, в последнее время я за тобой этого не замечала, – отметила она. – Кажется, отсутствие преподавательской деятельности в жизни положительно влияет на твое состояние.

– Я намерен вернуться в школу, – упрямо заявил Даррит, будто Омарейл только и делала, что пыталась отговорить его от этого. – В-третьих, – продолжил Норт, – некоторые ваши решения и действия поражают хладнокровностью. Вы эмоциональны и контролируете себя с трудом, но иногда кажется, что просто ничего не испытываете. Иначе это обязательно было бы видно.

Омарейл подозревала, что он опять говорил о Белории. Что ж, иногда она действительно будто прятала свои чувства в коробку. Нужно было просто не открывать крышку.

– Ты тоже вечно как будто всем недовольный. Но это же, наверное, не так. Хотя бы иногда тебя должно все устраивать. Может, у тебя просто лицо такое? А в душе ты ликуешь?

– Нет, я действительно обычно всем недоволен. – Она снова не поняла, было ли это шуткой.

Они чуть помолчали.

– И вот оказывается, что вы не плачете, – заключил Даррит.

– А ты когда плакал в последний раз? – возмутилась Омарейл.

– Я – другое дело.

Она скептически скривила губы.

– Я не принимаю ничего из того, что ты сказал, – заявила принцесса. – Может быть, я не размахиваю руками, когда разговариваю, и не кривлю постоянно лицо, и, да, может быть, это связано с проклятьем. Но это не говорит о моей ненормальности. Держать свои чувства при себе, как я заметила, имеют привычку многие. И слезы льет далеко не каждый. Думаешь, когда в последний раз плакала Буря, например?

– О, я уверен, что и она немного не в себе, – прошептал Даррит, и ворчливое настроение Омарейл как рукой сняло.

Она захихикала. Буря, стоя у штурвала, не слышала их разговора из-за ветра и шума мотора, смешанного с плеском воды. Принцесса же внимательно посмотрела на спину женщины. Та действительно вернулась к ним какой-то другой. После недели отсутствия она накануне вечером присоединилась ко всей компании, и Омарейл долго не могла понять, что было не так. Только на следующий день, во время путешествия из Фортосдора, принцесса осознала, что в Буре пропала ее прежняя воинственность. Будто лодку вела не пиратка, а обычная дама, решившая совершить морскую прогулку.

Во время обеда Омарейл тихо спросила у Пилигрима, что случилось с Бурей, но тот очень спокойно ответил, что не имел понятия. Тогда принцесса подозрительно сощурила глаза.

– Вы помирились? – спросила она.

Пилигрим дернул плечом.

– Займитесь своими делами, – буркнул он, а затем попытался смягчить ответ невнятным: – Ваше Высочество.

Омарейл не стала лезть с расспросами. Буря и Пилигрим почти не разговаривали и даже будто бы нарочно избегали друг друга. Их поведение можно было счесть за прекращение боевых действий, но не за перемирие.

Когда они уже подплывали к пристани в Лунных бликах, принцесса вдруг обеспокоенно произнесла:

– Норт, а где мы остановимся?

Он перевел на нее задумчивый взгляд.

– Сова может знать, что меня сопровождаешь именно ты. Мы так и не смогли выяснить, известно ли ей о твоей помощи, но папа-то точно знает, а значит, может, и она. Что, если люди Совы поджидают нас в твоем доме?

– Разумеется, это очень вероятно, – кивнул Даррит. – Поэтому я планировал провести дни до Совета в другом месте. Пилигрим любезно предложил нам пожить у него на секретной квартире.