— И? — глухо спросил Пётр Васильевич.

— И «брат» прибегает к вдове и наследникам. Кричит: «Ребята, тут половина всего моё! Мы с ним так договаривались!» А наследники смотрят на него, как на городского сумасшедшего, и молча кладут перед ним пачку реестров: «Мужик, а ты вообще кто? В документах твоей фамилии нет нигде. А слова, извини, к делу не подошьёшь». Годы судов, публичный позор — и медленное осознание простой вещи: братство, к сожалению, не является юридическим лицом. Оно не регистрируется, не имеет уставного капитала и в суде не котируется.

Я поставил бокал на стол и посмотрел полковнику прямо в глаза. Пора было переходить к главному.

— А теперь слушай внимательно, Петя, потому что дальше — самое важное. Ты сейчас думаешь: подумаешь, деньги отжали, суды, позор. Мерзко, но переживаемо. Так вот. Это я тебе рассказал две самые чистые, самые интеллигентные, самые вегетарианские истории из всех, что я знаю. Это верхний слой. Люди в костюмах, английские адвокаты, суд, реестры. Красиво, почти прилично.

Я наклонился вперёд.

— А внизу, под этим слоем, будет твориться такое, что твоя контора со всеми её подвалами покажется детским садом. Понимаешь, вы тут привыкли, что убийство — это ЧП. Событие. Что если человека застрелили, то поднимается вся система: следствие, розыск, доклады наверх. А в девяносто третьем, Петя, директора завода будут расстреливать в подъезде из автомата, при жене и детях, и это будет проходной новостью на третьей полосе. Между прогнозом погоды и объявлением о продаже мебели. Потому что таких на неделе — с десяток по стране.

— Ты сейчас не преувеличиваешь? — тихо спросил полковник, и в его голосе впервые не было злости. Только усталость.

— Я преуменьшаю, — жёстко ответил я. — Я тебе сейчас, наоборот, смягчаю, чтобы ты не решил, что я псих. Слушай дальше. Убивать будут не только пулей. Убивать будут тем, что человека сначала полностью выпотрошат морально. Вот представь директора, который тридцать лет строил свой завод. Всю жизнь положил. У него в цехах восемь тысяч человек, у него детский сад на балансе, пионерлагерь, поликлиника. И вот приходят мальчики — молодые, вежливые, в хороших пиджаках — и объясняют ему, что завод больше не его. И он идёт в милицию, а милиция уже куплена. Идёт в прокуратуру — там разводят руками. Идёт в суд — а судья зевает и переносит заседание на три месяца. Идёт в газету — а газета принадлежит тем же мальчикам.

Я перевёл дух.

— И вот когда он обойдёт все круги и поймёт, что защиты нет вообще нигде, что вся система, которой он верил всю жизнь, просто испарилась — вот тогда его и убьют. Только уже необязательно стрелять. Он сам. Инфаркт в пятьдесят два года. Или запьёт и сгорит за полтора года. Или пойдёт и повесится в собственном кабинете, потому что рабочим полгода не платят зарплату, и он не может смотреть им в глаза. Вот это, Петя, и есть девяностые. Не бандиты с автоматами — это как раз мелочь, это декорации. А то, что у миллионов людей одновременно вынут из-под ног всё, во что они верили. Страну, работу, деньги, порядок, справедливость. Всё сразу.

Пётр Васильевич сидел неподвижно, глядя в камин.

— И знаешь, что самое поганое? — добавил я тише. — Сломаются не худшие. Сломаются как раз лучшие. Те, кто честно жил по правилам. Потому что правил не станет, а привычка играть по ним — останется. Их и съедят первыми. А выживут те, кто быстрее всех поймёт, что старых правил больше нет. Твой Аркадий, кстати, поймёт это очень быстро. Он уже сейчас всё понял, просто ещё сам себе в этом не признался.

Полковник долго молчал. Потом медленно, тяжело поднял на меня взгляд, и я увидел в нём что-то новое. Не злость и не недоверие. Что-то похожее на растерянность человека, у которого впервые за шестьдесят с лишним лет выбили из-под ног опору.

— Я ведь тебе не верю, Пахомов, — глухо сказал он наконец. — Умом не верю. Не может так быть, чтобы целая страна... — Он не договорил, махнул рукой и потянулся к бутылке. — А нутром — верю. И вот это меня и пугает.

— Правильно пугает, — кивнул я. — Бойся. Страх — это единственное, что тебя и твою семью через это протащит живыми. Все остальные будут до последнего верить, что как-нибудь обойдётся, что вот-вот наведут порядок, что государство образумится. Не обойдётся. И не образумится. Государство первое и побежит.

— Так кто это был? — устало спросил Пётр Васильевич, тяжело потирая переносицу- я его знаю?.

— Известная личность... Правда, пока только в узких академических кругах, — ответил я. — Сейчас он работает в Институте проблем управления Академии наук СССР. Руководит сектором системного проектирования. Его область — прикладная математика, теория принятия решений, автоматизированные системы и программное обеспечение. Обычный советский учёный, доцент.

Я сделал паузу, давая полковнику переварить информацию, а затем горько ухмыльнулся:

— А вот в восемьдесят девятом этот скромный математик придумает гениальную схему: брать на «АвтоВАЗе» новенькие «Жигули», продавать их за наличку, а деньги автозаводу возвращать... ровно через год. Казалось бы, ну и что? Подумаешь, отсрочка платежа,! А то, Петя, что в условиях начинающейся гиперинфляции тот миллион рублей, который он заберёт сегодня, через год превратится в копеечную тысячу. Завод получит пыль и фантики, а наш доцент — чистый, реальный капитал.

Я подался вперёд и тихо добавил:

— И поверь мне, Пётр Васильевич, это — самое безобидное и слабое из того, что он начнёт крутить дальше. И всё это случится не когда-нибудь в туманном будущем, а всего через два года. И этот учёный доцент станет вторым человеком в России, перед которым будут заискивать министры и генералы. Так что думай, Петя... Думай.

Я поднялся с кресла и, больше ничего не говоря, вышел из кабинета.

Проходя по тёмному, тихому коридору особняка к своей комнате, я чувствовал, как плечи наливаются свинцовой тяжестью.

Господи, — подумал я, отмыкая замок. — Я ведь ещё даже толком не начал всю эту бодягу, а уже устал так, будто в одиночку вагоны разгружал...

Тот, кто хоть раз пробовал вставать на горные лыжи, отлично знает: самое опасное на первых порах — это скорость. Вроде ты только слегка оттолкнулся палками, просто хотел немного покатиться, почувствовать снег, и вдруг — бац! — склон резко уходит круто вниз. И вот ты уже мчишься во весь опор, ветер свистит в ушах, а гора разгоняет тебя всё быстрее и быстрее, и остановить этот спуск уже невозможно.

Именно так события понеслись и у меня.

Однокомнатную квартиру в Москве я получил уже через месяц.район измайлово Новенькие «Жигули» замерли в выделенном гараже ещё через два. Информация по диверсионной программе Ветрова, которую я выдал на той ночной встрече, произвела в верхах эффект разорвавшейся бомбы.

Пётр Васильевич и Аркадий после того разговора просто исчезли с радаров — в органах закрутилась такая махина проверок и передела сфер влияния, что им было явно не до чаепитий со мной. Но надо отдать должное: свои обязательства они выполнили сполна. И квартира, и машина пришли по каналам Аркадия без единой задержки.

Вот только с водительскими правами вышла заминка. Мне весьма прозрачно намекнули, что в семнадцать лет за руль официально меня никто не посадит — законы СССР даже для КГБ оставались законами. Так что изволь дождаться совершеннолетия и сдавать сам. А до моих восемнадцати оставалось ещё долгих полгода…

Москва начала стремительно ускоряться, и я разгонялся вместе с ней.

Откровенные статьи про проституцию, наркоманию и рокеров на страницах газет уже никого не удивляли. Первые санкционированные митинги, длинноволосые хиппи на Арбате, споры о вере в Бога — всё это больше не пугало и не отталкивало советского человека. Общество жадно впитывало свободу.

И только нелегальный, теневой бизнес пока всё ещё сидел тихо, как мышь под веником, не решаясь высунуть нос на свет. Оно и понятно: цеховики и фарцовщики — народ тёртый, жизнь их научила осторожности. Власть им не раз показывала «кузькину мать» с реальными расстрельными статьями.