— Ладно, — он махнул рукой, и в голосе снова прорезались начальственные, отеческие нотки. — Засоряет он эфир, не засоряет — разберёмся. А ты давай-ка марш на учёбу. И учись хорошо. Вот в этом я тебе не помощник.

— А в чём помощник? — тут же ухватился я, не упуская момента.

Зорин посмотрел на меня долгим, насмешливым взглядом. Прекрасно понял, к чему я клоню. Понял — и не повёлся.

— Иди, Пахомов, — спокойно сказал он. — Иди.

Я пожал плечами. Ну что ж, попытка не пытка. С таким матёрым волком с наскоку не получится — это тебе не Пяткин.

Поднялся со стула, кивнул на прощание и, всё ещё придерживая ноющий после зоринского удара бок, вышел из кабинета. Пора было на пару. Опаздывал я уже безбожно — Ковров и впрямь три шкуры спустит.

«Жизнь прекрасна и удивительна», — думал я, бегом направляясь к аудитории, где вовсю шла лекция по истории КПСС.

В кармане сиротливо лежал один-единственный рубль. И всё.

Завтра в столовку идти будет уже не на что. Конечно, у Марины холодильник ломился от дефицитных продуктов, которые её мать брала по ведомственным каналам. Но у меня было одно железобетонное правило, пронесённое через всю взрослую жизнь: женщина не должна видеть тебя слабым, зависимым или просящим. И уж тем более — кормить за свой счёт.

Поэтому у Марины я принципиально не садился за стол. Чай, пустой кофе — на этом мои притязания заканчивались. Марина из-за этого бесилась, ревновала, допытывалась, чего я ворочу нос от её угощений. Мои отговорки про «плотно пообедал в институте» работали так себе. Но это были мои трудности, и решать их я собирался сам. Сказал «я сам» — значит, сам. Без скидок и поблажек.

Учёба шла тяжело — этого я, признаться, не ожидал. Аттестат достался легко, пакет КГБ открыл двери вуза без экзаменов, но дальше система за меня ничего решать не собиралась.

Начались профильные предметы — пласты органической химии, латынь, детальная гистология, — и мои пробелы в знаниях стали разрастаться до размеров материков. Дело было даже не в лени. Просто здесь, в восемьдесят шестом, любая крупица информации добывалась потом и кровью. Нужно слово, термин, формула — изволь идти в библиотеку, рыться в карточках, перелопачивать кипу книг. А это время. А время — это та же подработка, те же деньги, которых у меня не было. В двадцать первом веке я бы за минуту вытащил всё из сети. Здесь же знание приходилось выгрызать, как руду из породы.

При таком раскладе ни о какой подработке речи не шло — не разорваться между анатомией и вагонами на вокзале. Родителям я твёрдо сказал, что справлюсь сам: они и так жили небогато.

Что ж. Голодный, на коротком поводке у Конторы — но не сломленный. Прорвёмся. Не такое проходили.

Я добежал до двери, перевёл дух и, осторожно приоткрыв тяжёлую створку, скользнул в душную аудиторию под монотонный бубнёж лектора о причинах падения Российской империи.

Но ближе к ноябрьским праздникам великая Империя — та, что нынешняя, — решила всё же подбросить мне царский подарок с барского плеча.

Началось всё накануне демонстрации. В перерыве между парами я спустил последние полтинник на скромный перекус в буфете. Сидел на жёсткой банкетке в коридоре, жевал пресный коржик и спокойно, по-деловому прикидывал: пора, видно, идти по ночам разгружать вагоны на вокзале. Хватит валять дурака — физической силы в молодом теле хоть отбавляй, а гордость гордостью, но и есть что-то надо. Решил даже звякнуть Руслану — у мажора наверняка есть связи, подскажет, где срубить быструю копейку.

Именно в этот момент рядом кто-то остановился.

Знал ли хоть кто-нибудь в советском восемьдесят шестом слово «милфа»? Едва ли. А передо мной стояла её эталонная, хрестоматийная представительница — прямиком из далёкого двадцать первого века.

Рост под метр восемьдесят, стройная фигура, упругие, явно знакомые со спортом ноги. Твёрдый, уверенный взгляд, платиновая блондинка.

— Разрешите присесть? — негромко спросила она бархатным, чуть хрипловатым голосом.

Я равнодушно повёл плечом:

— Садитесь. Места хватает.

— Капитан Сазонова, — она опустилась рядом и, уловив моё мимолётное напряжение, мягко, обезоруживающе улыбнулась. — Да расслабься, Пахомов. Я тут вполне легально. Числюсь молодым научным сотрудником на кафедре иняза в пединституте. Сюда, в мед, мы тоже заглядываем по делам, хоть и далековато. Ну что, давай знакомиться?

Я откинулся на спинку банкетки и оглядел её — спокойно, без тени того восторга, на который она, похоже, рассчитывала.

Красивая баба, спору нет. Фигура — загляденье. Вот только зубы подкачали. Не то чтобы плохие, но до настоящей белизны далеко. Общая беда эпохи — приличной стоматологии тут ещё лет тридцать ждать.

И пока я её разглядывал, в голове щёлкало совсем другое. Не про неё. Про последствия.

С Мариной я уже больше двух недель. Притёрлись, привыкли. И ревнива она — будь здоров. Если кто-нибудь увидит меня тут, бок о бок с роскошной взрослой блондинкой, и донесёт — сцены не миновать. Хотя ладно, Марине я объясню. Поревнует, пошумит, обниму, отшучусь — переживём. Она моя, это решаемо.

А вот её мать — другое дело.

Тамара Андреевна. Мой декан. Женщина, которая меня и без того терпеть не может и только и ждёт удобного случая, чтобы отвадить нежелательного ухажёра от единственной дочери. И вот ей такой случай преподносить на блюде совсем не хотелось. Стоит кому-то из её людей пройти по коридору и заметить меня с платиновой красоткой — и декану доложат в тот же день. А уж она своего не упустит. Для неё это будет не ревность — повод. Законный, чистый повод растоптать меня перед Мариной. И крыть мне будет нечем: не объяснять же декану, кто на самом деле эта блондинка.

Вот об этом стоило подумать. А не о её ногах.

— Послушайте, — негромко, ровно сказал я, кивнув на снующих мимо студентов. — Найдите другое место для встреч. Не здесь.

Сазонова приподняла безупречно выщипанную бровь:

— А чем плохо здесь? Двое симпатичных людей беседуют в коридоре. Что тут такого?

— А то, что вы тут пришлая, а я каждый день, — спокойно ответил я. — Меня знает половина курса. Пойдут разговоры, дойдут до кого не надо — и проблемы будут у меня, не у вас. Так что в следующий раз — тихое место. Квартира, сквер, что угодно. Как положено. А не вот так, на проходном дворе.

Я помолчал и добавил — без злости, просто констатируя:

— У вас в Конторе от безнаказанности понемногу берега размывает. Оттого и работаете порой топорно. Сесть к фигуранту на виду у всего вуза — это, простите, не оперативная работа. Это самодеятельность.

Сазонова смотрела на меня уже без улыбки. Внимательно, переоценивая. Похоже, инструктировали её про другого Пахомова — про робкого пацана, который растеряется перед взрослой красавицей.

Я поднялся с банкетки.

— У меня лекция, — ровно сказал я. — В следующий раз — другое место. Договорились?

И, не дожидаясь ответа, зашагал по коридору, оставив куратора сидеть одну.

Встреча состоялась через два часа.

На большой перемене меня снова выдернули в кабинет парторга. Денег по-прежнему не было, так что в столовую я всё равно не пошёл — и побрёл на ковёр голодным и злым.

На этот раз Пяткина в кабинете не было. Уже хорошо. Но и Зорина тоже. За массивным столом, вольготно расположившись в кресле парторга, сидела одна капитан Сазонова. Та самая платиновая блондинка, которую я час назад отчитал в коридоре за непрофессионализм.

Она молча кивнула мне на телефон — старый, чёрный, с тяжёлой трубкой. Рядом призывно жужжал зуммер.

— Да, товарищ полковник. Пришёл. Передаю, — деловито проговорила она в трубку и протянула её мне. А сама взяла круглую плоскую шайбу наушника, прицепленную сзади к аппарату, — слушать параллельно.

Грамотно. Чтобы фиксировать каждое моё слово.

— Пахомов, — раздался в трубке знакомый, чуть хрипловатый голос Зорина. И сразу — холодно, без предисловий: — Это что за фокусы ты в коридоре устраиваешь? Куратору лекции читаешь?