Взмах меча прорезал воздух, как треск разрываемой реальности. А в следующую секунду дьявол забрал жизнь — и в этом мгновении не было ни крика, ни борьбы, лишь горькая, звенящая пустота, что осела на сердце Агамона свинцовой тяжестью.

…

(Восстановлена божественность 50%)

Сознание возвращалось нехотя, словно его выуживали из густой, ледяной смолы. Первой пришла боль — глухая, вибрирующая, заполняющая собой всё сущее. Она зародилась где-то в центре грудной клетки и разошлась по венам жидким огнем. Казалось, каждая кость моего тела была перемолота в мелкую крошку, а затем небрежно собрана обратно.

50% божественности, сколько я был без сознания.

Удар. В тело пролетел метеор, придавая моему телу новую траекторию полёта, кувыркаясь среди звёзд, пока космос равнодушно разглядывал мою сломанную оболочку. Сознание погасло, погрузившись в спячку, оставив только инстинкты выживания функционировать.

Пространство вокруг было безмолвным, ледяным, пронизанным тонкими нитями далёкого света. Ни ветра, ни гравитации, ни привычной тяжести — только невесомость, которая казалась издевательски спокойной на фоне той агонии, что бушевала внутри. Боль не исчезла — она просто сменила форму: теперь она была не огнём по мана-каналам, а холодом, пробирающим до самой сути, до той самой половины божественности, что ещё теплилась во мне.

Тело медленно, неохотно начинало сращиваться. Кости, раздробленные до мелкой крошки, стягивались невидимыми нитями силы; вены, разорванные ударом, сплетались заново; кожа и чешуя, рассечённая осколками метеоритной ярости, смыкалась, оставляя после себя лишь тонкие, едва заметные шрамы.

Время здесь теряло смысл. Минуты сливались с веками, а звёзды кружились в медленном, гипнотическом танце. Я не знал, сколько прошло — день, год или мгновение. Но в какой‑то момент почувствовал, как дрожь в теле утихает, как холод перестаёт быть врагом и становится частью меня, как дыхание — если это можно было назвать дыханием в вакууме — становится ровнее.

Полностью восстановившись. Упрямая кровь монстра, вытянула меня из края небытия. Полностью пробуждая.

Расправив крылья, отправился к ближайшей планете.

Приземлились на безжизненной планете — её серые, растрескавшиеся равнины простирались до самого горизонта, а тусклое красноватое солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков. Просканировав её полностью божественной силой, не зафиксировал ни одной малейшего признака органики, ни единого всплеска биологической активности — только стерильная пустота.

На планете витала только одна единственная энергия — смерть. Тяжёлая, вязкая, она пропитывает каждый атом этого мира. Тут априори не может быть жизни: ни бактерий в почве, ни спор в атмосфере, ни даже призрачного намёка на зарождение чего‑то живого.

Я уселся на ближайший камень и устремил взгляд на звёздное небо. Оно было прекрасным — и оттого ещё более жестоким. Их свет не грел, не утешал — он лишь напоминал, как бесконечно далеко я сейчас от дома.

Слёзы, горячие и тяжёлые, медленно потекли по щекам, оставляя на коже холодные дорожки. Я был слишком далеко — по ощущениям, в миллионах световых лет от тех, кого любил. Казалось, даже крик мой не долетел бы до них: пространство между нами стало глухой, непробиваемой стеной.

Я прислушался — не ушами, а самой душой, тем внутренним чутьём, что годами учился оттачивать. Если вслушаться в шёпот душ верующих, можно уловить отголоски жизни: вот мелькнула рыжая птичка — знакомый образ, почти родной; вот проскользнули силуэты товарищей, их тихие голоса сплетались в смутный, едва уловимый шёпот… Но среди них не было детей.

Они словно растворились во тьме — как тени, стёртые безжалостным ветром. Я снова и снова проверял, цепляясь за малейшую искру, за любой намёк на их присутствие. Протягивал свою силу, прощупывал пространство, выжимал из себя каждую каплю энергии, чтобы только уловить хоть слабый отзвук их жизней. Но пустота оставалась глухой, безжалостной, окончательной. Их и правда не было. Ни следа, ни отзвука, ни слабого биения жизни.

— Нет, нет, нет… — мысль билась в груди, как раненая птица. — Они не могли погибнуть! Я же чувствовал, их жизнь в пылу битвы, неужели огромный поток энергии, заблокировал мои ощущения.

Надо было их не брать в ту битву, проявить твёрдость, не потакать их желанию. Какой же я отец, что не смог спасти детей, как я смотреть в глаза Диаманте и Зое буду, они же ждут, волнуются.

(Восстановлена божественность 51%)

— Это всё из‑за неё. — пронеслось в сознании, и от этой мысли внутри всё похолодело. — Из‑за этой проклятой божественности, которую я уже давно не контролирую. Она будто шепчет, толкает, заставляет искать последователей, исполнять их желания, потакать их мечтам… А в итоге — терять самое дорогое.

С глухим рыком, в котором смешалась боль и ярость, вонзил руку в грудь, туда, где под чешуёй. Пальцы сомкнулись на семени божественности — твёрдом, словно выкованном из звёздного льда. Рванул его наружу, вложив в этот жест всю свою дурь, всю накопившуюся ненависть к этой силе. Но семя не поддалось, не треснуло, даже не дрогнуло — оно лишь холодно мерцало, равнодушное к моей агонии.

Успокоившись — точнее, обессилев от собственной вспышки, — бросил семя на землю, как мусор, как что‑то, что больше не имеет ни цены, ни смысла. Разрушение божественности ничего не даст. Мёртвые не воскреснут, спокойную жизнь не подарит, пустоту в груди не заполнит. Остаётся только одно — стать Богом.

Система Всебога вырвалась из груди и притянула к себе семя возвращая еë обратно. И, как и в прошлый раз, покарала за дерзость — только теперь вдвое сильнее. Боль пронзила каждую клетку, выкручивая кости, сжигая нервы, заставляя мир на мгновение рассыпаться на осколки агонии.

Системе Всебога нужно это семя. Наконец-то теперь я знаю, что системе нужно. Но только от этого знания, легче на душе не стало.

Приняв позу лотоса, погрузился в медитацию. Теперь я знал, что я должен был сделать с самого начала. Пришло время завершать эту проклятую историю.

(Восстановлена божественность 99%)

Я не знаю сколько времени прошло, но я знал только одно скоро Вознесение.

Погрузив руку в душу, я сосредоточился, ощущая пульсацию системы Всебога. Пальцы заискрили тёмно‑фиолетовым светом, и я аккуратно повесил следящую метку на систему. Когда начнётся вознесение, каждая секунда будет на счету, и тратить еë на поиски — сверхглупость.

(Восстановлена божественность 100%)

Всё вокруг исчезло. Телу стало так легко и просторно, словно его не существовало вовсе, но я вижу свои… а где руки, были же недавно!

“Божественное испытание!”

Промелькнула в голове неизвестная для меня мысль. Словно её вживили в меня.

“— Ты утратишь все воспоминания, — прогремел безмолвный голос. — Тебе предстоит вновь отыскать путь к божественности. Свернёшь не туда — и всё будет потеряно… — Ошибка. Божество уже проходило испытание. С возвращением, Всебог, бог единства, — эхом отозвалась тьма, и в этот миг реальность дрогнула.”

Из тела хлынула божественная энергия — ослепительный столб света пронзил небеса, окутав всю планету сияющей вуалью. Мертвая прежде земля, изувеченная смертью, начала оживать с пугающей скоростью: трещины в почве затягивались, сухие русла рек наполнялись бурлящей водой, а почерневшие леса вспыхивали зеленью.

Медлить было нельзя — каждая секунда могла стать последней.

С усилием, вырываясь из липкого сна, не раздумывая вонзил кисть руки в собственную грудь. Боль разрываемой души, была ничем, чем смерть собственных детей. Система Всебога, паразитический механизм, вросший в мою сущность, пришло время с тобой расстаться.

Душе был нанесён серьёзный урон, но божественная энергия, подобно живому лекарству, мгновенно залатала раны. Система Всебога, как и в прошлый раз, потянулась ко мне, стремясь вернуться…