И вот теперь мы летели в наше свадебное путешествие.

Когда встал вопрос о том, куда отправиться, я сразу отверг банальные варианты вроде Мальдив, Бали или приторной Лазурной береговой линии. Мне хотелось уехать подальше от светской мишуры и показать своей новой семье нечто совсем иное. Мы летели в Хабаровск.

Я хотел привезти два моих главных источника счастья — Катю и Алису — в город моего детства и юности. Туда, где среди суровой дальневосточной природы, величественного Амура и сопок когда-то начиналась моя собственная история. Я хотел показать им улицы, по которым бегал пацаном, старый дом, где рос, и места, которые сформировали мой характер. Мне было важно связать своё прошлое, своё настоящее и своё будущее в один крепкий, неразрывный узел.

Я осторожно поправил плед на плече Кати, и слегка прижал к себе спящую Алису.

За окном самолёта окончательно догорала полоса заката, уступая место густой, бархатной ночной синеве. Монотонный гул двигателей продолжал неторопливо нести нас на восток. Впереди нас ждала целая жизнь, и впервые за очень долгое время я точно знал, что абсолютно счастлив.

А ровно через год один старый президент с потухшим, тяжело уставшим взглядом произнесет с экрана телевизора свои знаменитые слова: «Я устал, я ухожу». И страна, сделав крутой, непредсказуемый поворот, пойдёт совсем другим путём. Начнётся новая эпоха — с иными правилами, другими деньгами, жесткой вертикалью и новыми хозяевами жизни.

Я метался по залу прилета и наматывая бесконечные круги, не сводил взгляд с табло.

Рейс из Нью-Йорка.

Наконец напротив строки загорелась зелёная надпись: «Приземлился». Я выдохнул с таким облегчением, будто сам только что отлетал эти десять часов над океаном.

Всё. Она на земле. Не в железной коробке на высоте одиннадцати километров, а на земле.

Через секунду на экране телефона всплыло короткое: «Я дома».

Катя уже пару раз пыталась поймать меня за руку, но я продолжал крутиться у выхода из зоны таможенного контроля, накручивая себя по нарастающей.

В конце концов она решительно перехватила меня, взяла моё лицо в тёплые ладони и заставила посмотреть себе в глаза.

— Игорь. Успокойся.

— Я спокоен.

— Ты не спокоен. Ты уже сорок минут мечешься — Она большими пальцами провела мне по скулам. — Она прилетела. Всё хорошо. Ты сейчас детей испугаешь.

Я опустил взгляд на наших близняшек.

Шестилетние Настя и Аня стояли рядом и с абсолютно хитрыми улыбками смотрели снизу вверх на мой взмыленный вид. Никакого страха у них не было и в помине. Прилетает старшая сестра, их главный кумир и предмет обожания, — больше этих двух разбойниц сейчас ничего на свете не волновало.

Странное дело, но помимо Алисы они до безумия любили Марью Ивановну. Наша экономка окончательно прописалась в доме и превратилась в настоящую хранительницу очага. Девчонки, конечно, любили и меня, и мать, но в их внутренней иерархии первое место прочно занимали Алиса и Марья Ивановна.

— Катя, она едет с мужиком, — снова завёлся я.

— Она едет с парнем, — с олимпийским спокойствием поправила Катя, даже не поведя бровью.

— Кать, ему двадцать пять, а ей двадцать!

— Ей почти двадцать один, а ему двадцать четыре. — Вздох был как у человека, который повторяет это третий день подряд. — А у тебя, между прочим, в её возрасте уже дочь пяти лет росла.

— Вот именно! — тут же подхватил я. — Я в её годы уже пахал как проклятый и тащил семью! А этот... — так ещё и американец!

— У этого американца имя Андрей, — со сдержанной улыбкой напомнила Катя.

— Ага! И фамилия Смит! Такая, знаешь ли, исконно русская фамилия. Прямо с Рязани парень.

— Его мать из Воронежа.

— Тем более подозрительно.

Катя тихо засмеялась и прислонилась плечом к моему плечу.

— Да угомонитесь вы оба! — не выдержал стоявший рядом Серёга, нервно поправляя воротник. — У меня из-за вас двоих нервы уже на пределе.

Мы с Катей одновременно замолчали и уставились на него.

— Молчу, молчу. — Серёга поднял ладони и демонстративно «застегнул» рот на замок. — Всё. Просто давай дождемся и посмотрим на него своими глазами.

— Кто бы он ни был, он мне заранее не нравится, — упрямо буркнул я.

И это, между прочим, была чистая правда.

Не потому, что он американец..

А потому, что двадцать лет назад я держал этого ребёнка на одной руке. Потому что я знаю, как она в четыре года засыпала у меня на плече, вцепившись в воротник. Потому что я помню каждую её ангину, каждый первый день в школе, каждый рисунок на холодильнике.

И вот сейчас из этих дверей выйдет посторонний человек, которому она всё это отдаст.

Себя отдаст .

А я останусь тем, кому будут звонить по воскресеньям.

Катя, конечно, всё понимала. Она вообще всегда всё понимала раньше, чем я успевал открыть рот.

Отпустила моё лицо, но крепко перехватила ладонь и переплела свои пальцы с моими — видимо, чтобы я снова не начал метаться по залу.

— Игорь, — тихо сказала она, глядя на табло, а не на меня. — Она не уходит от тебя. Она просто выросла

— Я знаю.Но она моя дочь

— Ты не знаешь. Ты умом знаешь, а внутри — нет. — Она чуть сжала мои пальцы. — Посмотри на меня.

Я повернул голову.

— Она знает что она для тебя весь мир, и ты для нее. — Катя улыбнулась. — Ты у неё один. Никакой Андрей Смит тут ничего не меняет.

Я молчал.

— И ещё, — добавила она уже с явной насмешкой. — Если ты сейчас будешь смотреть на этого мальчика вот таким взглядом, она с ним от нас сбежит просто из принципа. Ты же её знаешь. Характер то твой.

Я невольно усмехнулся.

Серёга тем временем стоял чуть позади и исподтишка сочувственно качал головой, всем видом показывая, что в вопросе защиты нашей Алиски от заморских Смитов он со мной абсолютно солидарен.

Не зря же он притащил с собой ещё троих самых внушительных наших парней. Явный моральный прессинг на будущего кавалера

Правда, когда Катя это увидела, она только закатила глаза тихо сказав, что некоторые мальчики и в сорок пять лет никак не наиграются в солдатиков.

Через двадцать минут томительного ожидания стеклянные двери зоны таможенного контроля с тихим шипением раздвинулись.

Из толпы вынырнула Алиса.

Господи, как же она выросла.

Просторное светлое пальто, тёмные волосы распущены, глаза сияют. Взрослая красивая девушка, в которой уже не осталось ничего от того Лисёнка с липкими от мороженого ладошками.

Рядом с ней, катя за собой два тяжеленных чемодана, шёл тот самый Андрей. Высокий, здоровый как танк, но, надо признать, симпатичный. Такой качок-милашка.

Он аккуратно прикрывал её плечом от толкучки, а она что-то на ходу шептала ему и смеялась — той самой чистой улыбкой, которую я помнил с её самого раннего детства.

— Ты глянь, какой лось, — прорычал Серёга у меня над ухом. — И вот это чудо рядом с нашей Алисой.

— Серёжа. Заткнись, — тихо сказала Катя.

Я покосился на Серёгу.

А ведь он прав.

Стоило мне только представить, как этот откормленный конь тянет руки к моей дочери...

Спокойно. Только спокойно.

Катя, не глядя, сильнее сжала мою ладонь. Она чувствовала меня, как барометр чувствует погоду.

— Дыши, — шепнула она.

Алиса оглядела зал, мгновенно нас заметила, и лицо у неё озарилось вспышкой настоящего счастья.

— Папа! Мама! — звонко крикнула она, сунула сумочку в руки растерявшемуся Андрею и на полной скорости помчалась через весь зал.

И вся моя строгая фанаберия, все заготовленные претензии и ревнивое брюзжание испарились за одну миллисекунду.

Я вырвал руку из Катиной ладони, шагнул навстречу и на лету подхватил дочь, закружив её в объятиях.

Она пахла самолётом, духами и почему-то по-прежнему — детством.

— Пап, ну ты чего, — засмеялась она мне куда-то в шею. — Отпусти, задушишь.