Странное чувство. Я сидел в этом кресле раз двадцать за пятнадцать лет — но всегда напротив, никогда в нём самом.

Я положил руки на полированную столешницу.

— Ладно, — сказал я. — Давайте по делу.

И достал папку.

Ту самую, которую готовил год. Толстую, с закладками, разложенную по разделам.

Там было всё.Все

Копии платёжек, выписки, служебные записки, протоколы советов директоров с его подписями. Экспертное заключение по перекрёстным гарантиям. Хронология с датами и часами, где было видно, кто, когда и какое решение принимал.

Каждая бумага в этой папке была гвоздём.

Полтора десятка гвоздей, любого из которых хватало, чтобы поставить точку.

Я положил её на стол и раскрыл на первой закладке.

— Здесь, — начал я, — платёжное поручение от седьмого ноября. Аркадий Александрович, это ваша подпись?

Он поднял голову.

Посмотрел на бумагу. Долго смотрел, секунд десять.

— Моя, — сказал он глухо.

— Хорошо. — Я перевернул страницу. — Тогда переходим ко второму эпизоду.

И вот тут я начал.

Я говорил минут пятнадцать. Спокойно, размеренно, без злости и без единого повышения голоса. Просто излагал: дата, документ, подпись, последствие.

Это была работа, которую я делал хорошо. Может, лучше всего на свете.

Аркадий не возражал.

Он просто сидел и слушал, как из него по кусочку вынимают всё, что он строил пятнадцать лет.

Я дошёл до девятой закладки.

И вдруг поймал себя на странном ощущении.

Мне было скучно.

Совершенно, беспросветно скучно.

Я держал в руках бумагу, которая ставила крест на человеке, — и не чувствовал ничего. Ни торжества, ни азарта, ни даже удовлетворения от хорошо сделанной работы.

Пустота.

Я поднял глаза.

Аркадий сидел напротив, ссутулившись, и разглядывал свои руки. Старик. Просто старик в мятом костюме, которому сегодня хоронили единственного человека, знавшего его молодым.

За окном шёл снег.

Со стола на нас смотрел портрет Петра Васильевича в траурной ленте — он был снят в парадном мундире, с орденскими планками, с тем самым насмешливым прищуром.

Я вдруг очень отчётливо представил, как он на всё это смотрит.

Три часа назад мы стояли у его могилы. Втроём, в двух метрах друг от друга, и ни один не подошёл к другому.

А теперь сидим в его кабинете, за его столом, и я по бумажке зачитываю приговор.

— Игорь. — Сергей смотрел на меня. — Ты чего замолчал?

— Ничего.

Я перевернул страницу.

— Десятый эпизод. Договор поручительства от...

И остановился.

Потому что понял, что не хочу продолжать.

Не пожалел Аркадия — нет. Жалости к нему у меня не было ни капли, и после подсобки в торговом центре она вряд ли когда-нибудь появится.

Просто мне надоело.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет мы что-то делили, кого-то переигрывали, кого-то топили. Я построил бункер в Медведково. Отправил детей на другой континент. Сидел почти две недели в бетонной коробке и разбирал системный блок от скуки.

И ради чего?

Ради того, чтобы сегодня, в день похорон человека, который нас собрал, сидеть в его кресле и по бумажке добивать того, кто когда-то стоял со мной рядом на фотографии в углу?

Я закрыл папку.

— Что? — Аркадий поднял голову.

Сергей тоже смотрел на меня.

— Игорь, — медленно сказал он. — Ты чего?

Я не ответил.

Я сидел, положив ладонь на закрытую папку, и понимал одну простую вещь.

Победа у меня в руках. Полная, окончательная, документально подтверждённая.

И она мне не нужна.

Не потому, что я стал добрым. И не потому, что подобрел от похорон.

А потому, что я устал.

Устал так, как не уставал никогда за две свои жизни. От бумаг, от схем, от вечного просчёта на пять ходов вперёд, от привычки не садиться спиной к двери. От того, что четыре месяца не видел собственных детей.

Мне тридцать пять. У меня жена в Аргентине, две маленькие дочери, которые растут без отца, и старшая дочь, которая уже забыла, каково это — когда папа дома.

А я сижу тут и добиваю старика.

— Серёж, — сказал я. — А что было бы, если бы он сейчас сюда вошёл?

— Кто?

— Пётр Васильевич.

Сергей молчал.

Он посмотрел на портрет. Потом на меня. Потом снова на портрет.

И тяжело сел на подлокотник кресла.

— Влетело бы, — сказал он наконец. — Обоим.

— Троим.

— Троим, — согласился Сергей.

В кабинете снова стало тихо.

— Он бы сказал: вы что, охренели? — глухо проговорил Сергей. — Три взрослых мужика. В моём кабинете. В день моих похорон.

Он потёр лицо ладонью.

— Я его голос прямо слышу.

— И я.

Аркадий сидел и молчал. Но я видел, что он тоже слушает.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал я. — Я эту папку год собирал. По ночам сидел. Радовался каждой найденной бумажке, как ребёнок.

— И?

— И сейчас держу её в руках и не понимаю, зачем.

Я поднялся из-за стола.

Взял папку и подошёл к камину, где на решётке ещё лежала старая зола.

— Игорь, — быстро сказал Сергей. — Ты хорошо подумал?

— Нет, — честно ответил я. — Совсем не подумал.

Сергей подошёл ближе.

Он смотрел на меня очень внимательно.повернулся и ткнул пальцем в Аркадия.

— Но ты прав .Он был одним из нас. Пятнадцать лет. И Васильевич никогда бы его не бросил. Что бы он ни творил — не бросил бы, и ты это знаешь.

Аркадий поднял голову.

— Так что согласен, выключай свой калькулятор, — сказал Сергей. — И давай решать вопрос как нормальные люди. Чтобы он, — он ткнул пальцем в окно, в сторону кладбища, — спал спокойно.

Я стоял у камина с папкой в руках.

Год работы.

Я разорвал её пополам. Потом ещё раз. И ещё.

Бумага рвалась туго, толстой пачкой, и рвать её было физически тяжело.

Обрывки я бросил на решётку.

— Так? — спросил я, обернувшись к Сергею.

Он кивнул.

Один раз, коротко.

Аркадий смотрел на груду разорванной бумаги и молчал.

Он не сказал спасибо. Ни слова.

И я, если честно, был этому рад — потому что если бы он сейчас начал благодарить, меня, наверное, стошнило бы.

Мы не помирились.

Мы не пожали друг другу руки, не выпили и не сказали друг другу ничего хорошего.

Мы просто перестали воевать. Потому что кончились силы.

Я вернулся к столу и сел обратно в кресло.

— Ладно, — сказал я. — А теперь давайте по-новому. У нас есть три недели до собрания кредиторов, и если мы за это время ничего не придумаем, всё, что осталось от компании, уйдет с молотка.

Аркадий медленно поднял голову.

И впервые за этот день посмотрел мне прямо в глаза.

— Что предлагаешь? — хрипло спросил он.

— Пап, мы поговорить хотели.

Пошли!

Алиса произнесла это тем самым командирским тоном, каким отдают приказы на плацу.

Андрей при этом смущённо отвёл взгляд и уставился куда-то в угол кабинета.

— «Мы» хотели или ты хотела? — усмехнулся я.

— Папа! Ну хоть ты не начинай!

Дочь вспыхнула, надула губы и сдвинула брови.

— Хорошо. — Я примирительно поднял ладони.

Алиса решительно дёрнула Андрея за рукав и практически насильно усадила двухметрового парня на диван. Я с удовольствием опустился обратно в кресло.

— Говори, — шепнула она и толкнула его локтем в бок.

— Алиса, я же тебе объяснял, я не за этим... — смущённо пробасил Андрей, окончательно смешавшись.

Я качнул головой, глядя на эту пару.

Н-да. Кажется, я уже прекрасно вижу, кто в их семье будет главным. И штанга, как выясняется, тут вообще не решает.

— Так, дочь. Я думаю, мы с Андреем поговорим вдвоём. А ты иди.

Алиса открыла было рот.

— И на будущее совет, — добавил я на француском. — Постарайся быть с ним не строгой мамочкой, а мягкой и пушистой. Поверь моему опыту, для семьи это важнее.