Мысли текли спокойно, умиротворённо. Впервые за долгое время я чувствовал полный контроль над ситуацией и уверенное движение вперёд.

В конце второй недели я поднялся в поместье, чтобы ещё раз изучить бухгалтерские книги. Не хотелось что-то упускать.

Звонок телефона прозвучал резко, нарушая тишину.

— Соловьёв, слушаю! — я поднял трубку.

— Окороков, — послышался усталый голос, но в нём чувствовался триумф. — Нашёл. Дмитрий Григорьевич, я нашёл ту скульптуру, которую вы хотели купить. Договорился. Можно посмотреть завтра с утра. В десять часов. Вас устроит?

Замер. Он имел в виду статую, которая была в парке в ночь найма убийц. Та улика, связывающая наёмников с заказчиком. Окороков говорил намёками, но смысл был ясен: ниточка найдена.

— Устроит, — ровно сказал я. — Буду.

— Жду, — коротко бросил Окороков и положил трубку.

Мысли закрутились с новой силой. Это шанс. Прямой выход на след. На того, кто стоял за символом «рассечённого алмаза». На того, кто приказал убить семью Соловьёвых. Рука сама потянулась к клинку на поясе, выкованному Ильёй. Я провёл пальцами по рукояти, проверяя посадку в ножнах.

И тут телефон зазвонил снова.

— Дмитрий Григорьевич, — голос Анны Сергеевны звучал ровно, мелодично. — Завтра с утра будьте в Москве. Тот, кому вы помогли лекарством, чувствует себя значительно лучше. Он хочет видеть вас лично. Поблагодарить.

Меня лично. Не нас с Александром. А именно меня?

— Анюта, я только что договорился на утро о другой встрече, — осторожно начал я. — Может, днём? Или…

Голос в трубке мгновенно потерял все оттенки тепла. Он стал холодным.

— Дмитрий Григорьевич, таким людям не отказывают. И не опаздывают. Встреча в десять. Я жду вас у портала.

Щелчок. Она закончила разговор.

Я стоял, сжимая телефонную трубку. Ну вот, а ведь ещё недавно было затишье.

Две встречи в одно время.

Одна — долгожданная ниточка в расследовании убийства, возможность докопаться до истины, за которую я боролся уже давно.

Другая — встреча с таинственной и могущественной силой, благодарность которой могла быть как манной небесной, так и смертельным ядом. Большая политика. Очень большая.

Пожалуй, Самарский и Окороков могут подождать. Они никуда не денутся. Статуя не убежит. А вот отказать «очень важной персоне» — это вызов системе. Мне, новоиспечённому барону, влезающему в столичные дела, так делать нельзя. И ещё Анюта с её «вероятностями» и «узлами».

Рисковать всем сейчас, на пике хоть какого-то налаживания быта и укрепления позиций? Нет. Нельзя.

Я набрал номер Окорокова. Тот взял трубку не сразу.

— Алексей Николаевич, — сказал я. — У меня нарисовалось срочное дело. Неотложное. Давайте перенесём наш показ на два часа дня.

В трубке послышалось недовольное кряхтение.

— Как же так, барон…

— Перенесите, — перебил я. — Это важно. Для общего дела.

Пауза. Поток тихого мата, приглушённый ладонью.

— Как скажете, барон. В два часа дня, значит, в два дня.

Я положил трубку.

Решение было принято. Но в груди остался ком. Я обменял один шаг, приближающий к личной мести, на шаг в неизвестность большой игры.

Правильно ли это? Интерфейс молчал. Ответа не было.

На следующий день возле портала меня ждала Анюта. В этот раз она была в тёмно-зелёном платье, как всегда безупречная. Её приветствие было вежливым, но лишённым каких-либо намёков на недавнюю близость. На мою попытку улыбнуться или сказать что-то лёгкое девушка ответила лишь кивком.

— Пойдёмте, — сказала она и повернулась, не дожидаясь ответа.

Мы шли молча. Сначала по знакомым коридорам её владений, потом спустились по узкой винтовой лестнице в подземный переход. Шли долго, по длинному, слабо освещённому каменному коридору, сложенному, явно, не один век тому назад. Потом снова поднялись — уже по другой лестнице, более широкой, с коваными перилами.

Анна остановилась перед высокой дубовой дверью, украшенной резным гербом — двуглавым орлом.

— Заходите, Вас ждут, — произнесла она, лишённым эмоций голосом.

Я посмотрел в высокое узкое окно напротив. За свинцовыми стёклами открывался вид на внутренний двор, на древние стены и златоверхие соборы.

Сердце ёкнуло.

Я находился внутри Кремля. Тайный ход. Прямо в сердце имперской власти.

Рука легла на холодную латунную ручку двери. Я уже догадывался, кто может находиться за ней.

Глубоко вдохнул, выпрямил плечи. Повернул ручку и толкнул дверь.

Дверь отворилась, впуская меня в небольшую комнату, служившую кабинетом. В нос ударил запах лечебных трав и едва уловимый, но до боли знакомый аромат лаванды, от которого в душе что-то встрепенулось. В окнах красовались узкие разноцветные витражи, рисуя на дубовом полу рубиновые и сизо-голубые пятна.

У окна стоял человек.

Он был обращён ко мне спиной, но даже в этой неподвижной позе чувствовалось неоспоримое превосходство. Широкие плечи украшал тёмно-зелёный, расшитый золотой нитью мундир. Идеальная осанка совершенно здорового человека, без признаков возрастных изменений.

Мужчина повернулся, почёсывая ухо. Я невольно всмотрелся в этот жест. В отличие от моего, изувеченного Долговязым в первый день появления в этом мире, у мужчины кончик мочки был идеальной формы. Я вздохнул, заметив, что уши у нас очень похожи, и без сомнений узнал Его Императорское Величество Михаила Павловича Романова, которому был представлен на балу после прохождения испытаний в Москве.

Чёткие, благородные черты лица, пронзительный взгляд запавших серых глаз, но стоило ему пошевелиться, как невозмутимая маска дала трещину. Император всё ещё был слаб.

Неуверенной походкой он сделал шаг мне навстречу. Движения были резкими, будто за него двигался безупречный механизм, а не живое тело. Лицо напомнило мне искусную, застывшую восковую маску, но в уголках губ и в краешках глаз залегли глубокие морщины, выдававшие напряжение. По всему было понятно, что даже сейчас монарх испытывает боль. Такой взгляд не смог бы нарисовать ни один художник. Только жизнь или сама смерть.

Я невольно поёжился, поражаясь насколько сильной волей обладал этот человек.

— Барон Соловьёв, — голос государя был глубоким, насыщенным, привыкшим отдавать приказы, — проходите. Я рад наконец встретиться с вами.

Вспомнив армию, я сделал два шага вперёд, отдавая честь, и чётко отрапортовал:

— Ваше Императорское Величество.

— «Ваше Императорское Величество»… — повторил он с едва уловимой усмешкой, — отбросим формальности. От них устаёшь больше, чем от утренних ритуалов, которыми меня заряжают каждый день. Анна Сергеевна рассказала, что именно вам я обязан тем, что сегодня могу вести диалог, а не просто кивать регенту. Обычно после стараний моих алхимиков по три часа прихожу в себя, чувствуя, как меня пожирают изнутри.

Император неспешно обошёл массивный стол и сел в кресло. Складки мундира обнажили исхудавшую кисть с выступающими суставами. Он жестом указал на место напротив.

— Не стойте! Присаживайтесь! Я намерен вести с вами долгий разговор по душам.

Отказываться я не стал, чувствуя необъяснимое доверие к своему высокопоставленному собеседнику. Возможно, это его личный дар или действие незнакомого мне артефакта. Иначе я никак не мог обосновать своё расположение к незнакомому человеку.

— Она также доложила, что вы рисковали жизнью, добывая ингредиенты. Вы и ваш друг Александр Аверин подверглись нападению. И теперь лаборатория, в которой изготавливались составы, превратилась в пепел. Всё это произошло из-за лекарства, которое лишь на время облегчает мои страдания.

— Это не совсем так, — возразил я. — По моим предположениям, атака планировалась с другой целью.

Однако червячок сомнений в глубине души дёрнулся. А вдруг Император прав? Ведь пока мы с Александром не начали поиск ингредиентов, недоброжелатели никак не проявляли себя.