Я целовал её так, как умеют целовать, когда уже знаешь: этот поцелуй может быть самим по себе. Не началом, не обещанием, не заявкой. Просто — поцелуем. Одним. Тем, который будет, а потом может и продолжения не будет — наверное в этом и есть сказка юности.

Она на мгновение замерла. Потом выпустила фломастер. Он покатился по столу и упал на пол. Мы оба не посмотрели.

Когда я отстранился — она сидела с закрытыми глазами ещё секунду. Потом открыла. Смотрела на меня молча. С тем выражением, которое я уже однажды ловил в её глазах — когда человек пытается понять: кто перед ним на самом деле.

— Пахомов, — сказала она наконец.

— А.

— Тебе точно шестнадцать лет?

Я усмехнулся.

— Открывай учебник, Лен.

Она ещё секунду смотрела на меня. Потом медленно наклонилась, подняла фломастер с пола. Положила на стол. Открыла учебник.

Я лежал в кровати, почти не чувствуя ног. Спина горела.

После английского были четыре часа смены на кондитерке, где меня перебросили в другой цех, и теперь я насквозь пропитался приторным, липким запахом фруктовой эссенции — казалось, даже простыня им пахнет.

Я отчаянно пытался зацепиться сознанием за этот день. Не хотелось просто провалиться в забытьё — тогда мгновенно наступит завтра. А ведь в сегодняшнем вторнике уместилось куда больше, чем обычный вторник должен вмещать.

Школа. Ссора с Ленкой. Наезд Лома и Цоя. Математика. Манга. Тот самый поцелуй. Потом английский с Катей. Потом кондитерка.

Всё — один день.

Неплохо. Очень неплохо.

Я плохо помню свои настоящие дни в том, первом восемьдесят пятом. Тогда я плотно пропадал в центре, у Олега. Те дни слились в одно мутное колесо из драк, поиска приключений на задницу, вечных проблем в школе и ругани с родителями. Я тогда не то что учебники — я даже книги в руки не брал, хотя они всегда были моей отдушиной. Всё было заброшено.

Значит, я поменялся.

А мир — ещё нет. Мир ещё верит в светлое будущее, смотрит по телевизору речи Горбачёва, не знает про 91-й, про танки, про дефолт, про то, как будут хоронить страну. Это пока моё преимущество.

Но где-то внутри зашевелился колючий вопрос: а где тот, настоящий Игорь? Он ещё здесь, или уже всё?

Я попробовал его окликнуть.

Мысленно — как зовут в пустую комнату, не очень надеясь, что кто-то откликнется.

Эй. Игорёк. Ты тут?

Тишина.

Только ветер за окном, да рядом ворочался во сне младший брат.

Никого.

Ни движения, ни тихого ворчания, ни того знакомого подросткового фона, который я всегда чувствовал в первые недели здесь. Как будто комнату, которая была закрыта, но обитаема, однажды проветрили и заперли совсем. Пусто.

Жаль, если исчез.

Это была его жизнь. Теперь она — моя, и с этим ничего не сделать.

И сон накатил — быстрый, тяжёлый, без сновидений. Как бывает после дней, в которых помещается слишком много жизни.

Мы стояли с Ленкой в чужом подъезде и целовались.

Ленка оказалась большой фанаткой этого дела — неожиданно, с учетом всей её «королевской» дистанции. Выяснилось, что дистанция — это для публики. А в чужом подъезде, где никто не видит, — совсем другой человек. Живой, тёплый.

Мне уже всерьёз нужно было как-то ей объяснить, что всё хорошо, но ходить с оттопыренными штанами по улице — затея так себе. Я её аккуратно придержал. Она посмотрела на меня с удивлением.

— Всё нормально, — сказал я. — Просто успокоимся чуть.

— Ты покраснел, — констатировала она.

— Врёшь.

— Немного, — она усмехнулась.

Вот же.Ненаивная же дурочка.

Входная дверь хлопнула. В подъезд вошёл дед.

Довольно тучный, в пенсне и облезлой ондатровой шапке — когда-то, видно, предмет гордости, а сейчас потёртая, как и её хозяин. Лет пятьдесят, не больше, но держался с видом человека, который давно назначил себя хранителем нравственности в отдельно взятом подъезде.

Увидел нас.

Аж задохнулся.

— Вы что себе позволяете?! — взвизгнул он, багровея на глазах. — Среди белого дня! Советская молодёжь, позор! Позор, я говорю!

Ленка дёрнулась, попыталась вырваться — инстинкт, девчонка же, стыдно, поймали. Но я удержал её, не давая сбежать под напором этого праведного гнева.

— В чём проблема? — спокойно спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Да как ты со взрослыми разговариваешь?! — дед затрясся. — Совсем стыд потеряли! Идиот! Распущенность! В мои годы такого и близко не было!

Я молча рассматривал этого человека.

Вот всегда меня раздражали такие персонажи. Обычно это бабульки на лавках у подъезда, которые знают всё про всех — кто с кем ходит, кто во сколько вернулся, у кого занавески не те. Но попадались и такие вот одиночные «мыслители истины» — мужского пола, с претензией на моральный авторитет. Считающие, что принадлежность к правильному поколению автоматически делает их лучше всех остальных.

Страну он строил. Дети что сами появлялись?

— Я понять не могу, — сказал я всё так же спокойно. — Вам правда не ясно, что мы тут делаем? Или вы просто забыли, как это бывает?

— Да я тебя! — он двинулся на меня.

Я привычно задвинул пискнувшую Ленку за спину и встретил его взгляд в упор. Холодный, пустой. И не потому что храбрый — просто достали.. Вчера тоже смотрели.

Он остановился. Почувствовал что-то — не угрозу. Что-то другое. Несоответствие. Пацан смотрит на тебя так, будто не только не стыдно, но и не боится .

— Я в твоём возрасте страну поднимал! А ты...

— Согласен, — перебил я. — Никто не отрицает. Только страну строить — это одно. А вечерами куда бегали ? На встречу молодых ленинцев? Одно другому никогда не мешало.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Я потянул пунцовую Ленку к выходу.

На улице я посмотрел на неё. Щёки горели — не от холода.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Ну ты чего? — она возмутилась.

— Лицо у тебя.Покраснело - передразнил я ее.

— Стыдно!

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, больше целоваться не будем.

— Это ещё почему?! — она возмутилась по-настоящему.

— Ну, стыдно же.

— Так в подъезде стыдно!

— Ага, — я усмехнулся. — Прятаться как крысы — нормально. А открыто — стыдно. Этому деду, Лен, лет сто уже никто рад не был. Вот он и бесится.

Она смотрела на меня секунду. Потом фыркнула — сначала тихо, потом в голос.

Я приобнял её за плечи, унимая остатки дрожи.

— Ладно, моё стыдливое чудо. Провожу тебя — и мне надо бежать.

— Куда?

— На работу устраиваться.

— Ты же и так пашешь.

— Знакомые нашли новую. В центре. Клуб СКА, армейцы.

— И как там?

— Не знаю пока. — Я пожал плечами. — Подойдёт — пойду. Нет — останусь на кондитерке.

Она помолчала. Потом:

— А мне нравится, что ты на кондитерке работаешь.

Ну, это-то понятно. Плитки шоколада, которые я приносил, съедались влёт. Половину отдавал ей — и она, как единственный ребёнок в семье, привыкла лопать всё сама, не задумываясь. Но я её быстро построил: заставил делить на троих.

Потом извинился.

Оказывается, у её матери диабет — тяжёлая форма, уже пошли осложнения. В 85-м это был почти приговор. Ни нормальных глюкометров, ни качественного инсулина в свободном доступе. То, что сейчас считается рутиной — анализ крови дома за минуту — тогда было недоступной роскошью. Мать Ленки кололась чем есть, и врач раз в месяц смотрел на неё с тем выражением, которое врачи стараются прятать, но не всегда успевают.

Вот тебе и «золотая девочка» с корейскими корнями.

За ярким фасадом — тяжёлый быт и страх. Не абстрактный, а конкретный, с именем. Тот самый страх потерять маму — который Ленка не показывает никому, держит под короной. Который вылез тогда, в той фразе: «Куда я поеду». Тихо, почти шёпотом.