Я тогда заткнулся правильно.

Мы постояли у её подъезда ещё немного — просто так, без особого повода. Говорили ни о чём: о том что в школе хотят сделать в первый раз дискотеку, о том, что в кино идёт что-то новое, о том, что у Федьки в субботу снова планируется сборище.

Потом я улучил момент и несильно шлёпнул Ленку чуть ниже спины.

Она спыхнулаа. Замахнулась для пощёчины — я, смеясь, технично увернулся.

— Извини. Мне бежать.

Она оглянулась — никого — показала язык и исчезла в подъезде. Дверь хлопнула.

Я постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Улыбался — сам не заметил когда.

У подъезда меня ждал сюрприз.

Отец с матерью стояли у машины — видимо, решили ехать в СКА вместе. Новость о работе в таком месте взбудоражила их не на шутку.

Отец — в кепке, в своём неизменном пальто, с видом человека, который уже сформулировал всё, что хочет сказать, и ждёт только удобного момента. Мать рядом — тихая, но по взгляду я сразу понял: тоже готова. У неё другая тактика — она не говорит много, но одним взглядом умеет объяснить всё что думает, причём так, что лучше бы словами.

Вдвоём против одного — это у них автоматически означало затяжную лекцию: «Где ты пропадаешь?», «О чём ты вообще думаешь?», «Ты хоть понимаешь, что...». Классика.

Игорю-подростку было бы не по себе. Он бы набычился, засунул руки в карманы, смотрел в сторону.

Мне было просто немного жаль потерянного времени. Час в машине под плотным огнём родительской заботы. Хотя — в машине хотя бы тепло, не на автобусе.

— Ну что, добытчик, — отец поправил кепку, оглядывая мой внешний вид сверху вниз. — Готов к серьёзным делам? Или так и будешь по дворам хвосты заносить?

Я сел на заднее сиденье. Мать устроилась рядом с отцом, обернулась ко мне.

Взгляд — фирменный. «Мы поговорим».

Машина тронулась. Я откинулся на спинку и закрыл глаза на секунду.

Впереди — СКА. И двое родителей, которые хотят мне добра. Это, пожалуй, самое сложное испытание за день.

Нет, я всё понимаю: родители, забота и всё такое.

Но внутри — ни грамма страха и никакого желания подчиняться. А уж тем более выслушивать одно и то же по десятому кругу. Это как заезженная пластинка — ты уже знаешь, где скрипнет, где заест, где пойдёт по новой. «В институт не поступишь, зря шляешься, зачем тебе эта работа, что за девочка — какая-то она не такая...»

Я спокойно откинулся на заднем сиденье нашей «ласточки», периодически кивая в нужных местах. «Угу... Конечно... Я понял... Да, мама, ты права...» Голос работал на автопилоте, а сам я тем временем уплыл — далеко, в другое время, в другой климат, в другой запах.

Тот мужик в подъезде зацепил меня не злостью и хамством.Я тоже хорош был

Злость — это просто. Злость понятна. Он зацепил другим: он был чистым продуктом своего времени.

Пятьдесят лет, родился в тридцать пятом. Детство — война и голод. Подросток — конец сороковых, тяжёлое восстановление, отец, может, не вернулся, мать на двух работах. Юность — оттепель, шестидесятые, надежда, первый человек в космосе, ощущение, что страна прёт вперёд, и он — её часть. Зрелость — застой. Очередь на машину. Дача в шесть соток. Профком, партсобрания, путёвка раз в три года.

К пятидесяти у него всё, что положено иметь советскому человеку: двушка, медаль ветерана труда, сын в институте, жена на пенсии. Какие там личные «хотелки» — он этого слова даже не знает. Коллектив. Производство. Партия. Семья. Слова, в которые он верил всю жизнь честно и которые подвели его — но он этого ещё не понимает. Он узнает через пять лет, в 90-м, когда всё, чему его учили, развалится за один год.

А пока он стоит в подъезде в пятьдесят лет и чувствует себя стариком. Потому что так принято. Потому что в его мире пятьдесят — это уже «пора отдыхать, уступи место молодым».

И тут — мы. Двое в подъезде. Живые, молодые, со своей жизнью, которая его не спрашивает.

Вот где настоящая причина его злости. Не мораль. Зависть. Тихая, непрожитая, которую он сам, наверное, не осознаёт.

Я вспомнил круизный лайнер.

Мы с женой вышли на покой в пятьдесят пять. В Израиле пенсия — штука честная: сколько накопил за жизнь, столько и получаешь, плюс индексация. Нам до восьмидесяти с лихвой хватало того, что набежало в процентах. Долгов нет, дети пристроены. И мы рванули.

Жена предпочитала коктейли и закаты — я предпочитал движение и адреналин. Но при наличии денег и времени это легко совмещается. Заплыв с китовой акулой в Австралии — я в воде, жена на берегу с пина-коладой. Три месяца в Таиланде — я в горах на джипе, она в спа. Гонки по австралийским пустыням — она в номере смотрит сериал и счастлива. Возвращались в Израиль, переводили дух — и снова.

В какой-то момент жена мягко попросила «нормального, культурного отдыха, без твоих безумств». Так мы попали на круизный лайнер. Довольно крутой — такой, где официанты в белых перчатках и меню на пяти языках.

Я заскучал на второй день.

На третий обнаружил, что на верхней палубе — панорамные шезлонги и бар. Мы взяли коктейли, поднялись. Уселись.

Я огляделся и понял: мы тут самые молодые. Лет на пятнадцать как минимум.

Вокруг — люди 70+. Застывшие лица под огромными шляпами. Тонны украшений. Дорогая одежда, которую уже некуда носить, кроме как на лайнер. Половина дремала прямо в шезлонгах. Официанты бесшумными тенями курсировали между ними, не тревожа.

Рядом с нами сидела пара.

Он — в инвалидной коляске, голова запрокинута назад, взгляд в никуда. По характерной асимметрии лица — инсульт, и давно, и серьёзно. Правая сторона просела. Рука лежит как чужая.

Она — рядом. На лице ещё видны следы того, что когда-то было красотой. Не просто миловидностью — именно красотой, которая в молодости заставляла людей оборачиваться. Теперь эта красота просвечивала сквозь морщины. Тяжёлые бриллианты в ушах. Кольца на каждом пальце. Колье на морщинистой шее — такое, за которое можно купить квартиру в приличном районе.

С ними была нянька-филиппинка. Молодая, безучастная, что-то листала в телефоне.

Дама поймала мой взгляд и заговорила — по-английски, вежливо, с той светской лёгкостью, которая нарабатывается десятилетиями в определённых кругах. Хочет пообщаться. Спрашивает, откуда мы, как дела.

Иврит я называть не стал — очередная война, очередной накал, незачем. Сказал просто: «Русский».

Думал, отстанет.

Не отстала.

Мгновенно перешла на русский — чистый, хорошо поставленный, чуть старомодный, как у людей, которые выучили язык давно и потом берегли его, не давая разрушиться. Назвалась Эстер. Оказалось — её родители попали в Израиль ещё в сорок девятом, сразу после войны. Не прижились. Рванули в Канаду, потом в Штаты. Русский остался как реликт — домашний, семейный, тщательно сохранённый.

Жена у меня общительная. Через пять минут они уже болтали как старые знакомые. Я только подзывал официантов и заказывал коктейли — себе и дамам. Это был идеальный момент, чтобы тихо слинять в спортзал. Что я и сделал.

Вернулся через час.

Обе дамы сидели в слёзах. Нянька куда-то делась. Муж по-прежнему смотрел в никуда.

Я взял коктейль и присел рядом — молча, не торопя.

Эстер так звали даму,улыбнулась мне. Идеальные фарфоровые зубы — такие бывают только у людей, которые могут позволить себе любого стоматолога в любой точке мира.

— Ваша жена рассказала, как вы путешествуете, — сказала она. — Вы большие молодцы. Мы... мы это сделали слишком поздно.

Она замолчала. Посмотрела на мужа.

И тут я заметил: рука Джорджа — та, левая, рабочая — лежала на её руке. Чуть-чуть сжимала. Едва заметно. Как будто он услышал слово «мы» и хотел подтвердить: да, мы.

Эстер этого не показала.

— Джордж всю жизнь мечтал о кругосветке. — Она достала из сумки маленькую тетрадь в потёртом кожаном переплёте. Открыла наугад. — Вот: «Венеция. Гранд-канал. Кафе "Флориан". Заказать беллини — он любит». Это страница две тысячи пятого года. Мы должны были поехать в в шестом