Я отошёл от мешка. Сел на скамью у стены. Вытер пот футболкой. В районном зале такого не вылезает — там бокс. А вот всё остальное — это для подросткового тела чужой язык, который придётся учить заново. Переучивать, как артиста, которому поставили новые зубы, и он теперь шепелявит. Год, может, полтора, чтобы голень набить и баланс собрать. Вопрос — где и когда? Я посидел минуты три. Потом встал. Сделал ещё один маленький подход — не из азарта, а из привычки никогда не уходить из зала на провале. Двойка, лоу. Двойка, лоу. Чисто, аккуратно. И ещё одна. И ещё.

— И где же ты, Пахомов, так наловчился ногами махать?

Голос прозвучал чётко. Спокойно. Без угрозы. Из-за моей спины. У меня внутри упало. Не «вздрогнуло», а именно упало. Я медленно опустил руки. Не развернулся резко — это было бы реакцией бойца и выдало бы меня окончательно. Развернулся медленно, как обычный пацан, которого застукали за чем-то нехорошим.

У входа, прислонившись к дверному косяку, стоял дядя Серёжа. Синий «Адидас», три полосы. Руки сложены на груди. Дверь за его спиной приоткрыта. И как он зашёл? У него свой ключ? Сколько он стоял — десять минут или всю серию? Прокол. Полный. Я не стал притворяться. Это было бы вторым проколом.

— Здравствуйте, — сказал я ровно. И замолчал. Он подождал секунду — не дождётся ли попытки соскочить. Не дождался. Кивнул сам себе.

— Я тебе вопрос задал, — сказал он мягко.

— Слышал.

— Отвечать собираешься? Я выдохнул. Утереть пот рукавом не стал — пусть видит, что не суечусь.

— Дядя Серёжа, — сказал я. — Я лучше промолчу.

Он смотрел на меня очень внимательно. В этом взгляде было то, чего я не ожидал: интерес. Профессиональный, оценивающий. Он прошёл в зал, подошёл к мешку, чуть качнул его.

— Техника у тебя странная, Пахомов. Грязная, прикладная. Так на ринге не бьют. Так бьют, когда хотят, чтобы противник больше не встал. В зале было слышно только тихое поскрипывание цепи

. — А ты, оказывается, с секретом. Ты понимаешь, что за такие секции по головке не гладят? Статью за каратэ ещё никто не отменял. Да и не каратэ это, — добавил он тихо.

— Ну, что, вставай в стойку. Будем тебя проверять. Он спокойно снял «тренинг». «А дядя-то накачан», — подумал я…..

….Качки оставили после себя то, что и должны были. Блины в куче, штанги на полу, два полотенца с подозрительными пятнами на скамье. В раздевалке — банановая шкурка и пустая пачка от «Marlboro». Marlboro — это сразу маркер: либо моряки, либо фарца, либо те, кому положено по чину. Я полчаса таскал их железо обратно по стойкам, пока дядя Гриша мыл пол. Ныли уже не только мышцы — ныли запястья. Тело честно отрабатывало то, к чему его не готовили.

В девятом часу Гриша подошёл, осмотрел всё, удовлетворенно хмыкнул:

— Свободен.

Свободен — не то слово. Дай бог до автобуса доползти. Дядя Серёжа отыгрался на мне по полной.

Утро началось с того, что я осознал: у меня нет единого тела. Есть набор плохо подогнанных друг к другу запчастей, которые нужно собрать в вертикальное положение.

Первая мысль была предательской и сладкой: никуда не пойду. Сказать маме, что заболел, свернуться калачиком и сдохнуть в тишине. Но реальность больно щёлкнула по носу — начались консультации перед экзаменами.

А я в школьной программе — ни в зуб ногой.Ну как ни в зуб,например грамматика русского на нуле. Одно дело — фонтанировать идеями и сюжетами, и совсем другое — вспомнить, где ставится запятая в деепричастном обороте. Почти сорок лет за границей вытравили из памяти правила, оставив только интуицию, и сейчас она откровенно сбоила. В будущем-то всё решал ИИ: надиктовал, нажал кнопку «исправить», и ты — Лев Толстой. Нет, не искусственный интеллект нас погубит. Нас погубит элементарная лень и отсутствие проверки правописания в мозгах.

Ползком, стараясь не тревожить ноющие голени, я добрался до ванной.

— Игорь, я выхожу! — крикнул из коридора брат, хлопая дверью.Уже прогресс.После рассказа про кинотеатр, где Фофан тряс деньги с малолеток . брат проникся уважением . Ну хоть так

— Хорошо.

Хорошо с горячей водой проблем не было — лей, сколько влезет. Я встал под душ и долго стоял, не двигаясь, пока вода смывала с меня следы вчерашнего.

Я рассматривал себя в запотевшем зеркале. На лбу красовалась знатная слива. Тёмно-синяя по центру, по краям уже желтоватая..

Дядя Серёжа, чёрт бы его подрал.

Вчера вечером, когда он застал меня в зале, разговор пошёл совсем не туда, куда я ждал.

Он постоял минуту, посмотрел на мешок, потом снял свой синий «Адидас» — олимпийку, не штаны — и аккуратно повесил на стул. Под олимпийкой была обычная серая футболка. И тело под футболкой — сухое, поджарое, с теми выступающими дельтами, которые бывают только у людей, всю жизнь работающих с весом тела на ринге или на ковре. Не качок. Боец.

— Ну давай, — сказал он спокойно. — Покажи, чему тебя «там» учили. Только без обмана. Сразу скажу: я сам кое-что умею.

Я с сомнением посмотрел на него, но потом пожав плечами кивнул и встал в стойку.

Первые тридцать секунд он просто двигался. Лёгкими подскоками, перенося вес с ноги на ногу, как боксёр. Потом провёл финт — обманное движение левой, и по правой я понял, что он смотрит не на руки. На ноги. На опорную ногу. На то, как я её ставлю и как с неё схожу.

Я бил вполсилы. Двойка, лоу. Двойка, лоу. Не для того, чтобы попасть, а для того, чтобы он увидел школу.

Он увидел.

И когда я провёл вторую серию — с попыткой шагнуть ему в ноги, на сваливание, по чистой крав-маге, — у него что-то на секунду переключилось. Из педагога в бойца. Я почувствовал это раньше, чем увидел: дёрнулась правая, корпус ушёл вниз. И через ноль и какие-то сотые он уже шёл с разворота с правой ноги.

Хороший удар. Старой школы. С разворота, с подкрутом, идёт через сорок пять градусов снизу вверх — у нас такой называли «бразильским», потому что в кикбоксинге его привезли бразильцы. А у него этот удар был свой, не бразильский. Откуда — я не знал.

Я успел подставить руку. Не закрылся полностью — не успел. Удар прошёл по предплечью, скользнул, чиркнул по голове. По лбу, выше брови. Не пятка — голень. Иначе была бы не слива, а трещина.

Я отлетел шага на полтора, не удержал равновесие, сел на задницу. Зал крутнулся.

Секунду было тихо.

— Извини, — сказал он, и в голосе действительно было сожаление. — Заигрался. Старый рефлекс.

Я сел на полу, потрогал лоб. Кровь не шла. Перед глазами плыло, но не сильно.

— Ничего, — сказал я. — Сам виноват. Полез — получил.

Он подошёл, протянул руку, поднял меня с пола. Ладонь была сухая, твёрдая. Подержал секунду дольше, чем нужно — оценивая хват.

Ну что продолжим?

И мы продолжили.

Хорошо так дядя Сережа на мне отыгрался

— Ты странный, — сказал он тихо, в полголоса. — Ну, в смысле — не нормальный. Не пойми меня не так. Я не спрашиваю откуда. Но в тебе куча каких то несоответствий

Ты вообще что по жизни собираешься делать?

Это был очень умный вопрос. На него нельзя было ответить «не знаю» — это бы значило, что меня можно крутить как хочешь. . Я ответил, как чувствовал.

— Учиться, — сказал я. — Спокойно учиться. Школу закончить, в институт. Бокс — официально, через секцию. Он посмотрел на меня долго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились. Приходи в зал, будешь убирать после качков, как условились с Гришей. Боксерский — будем встречаться в воскресенье,техника твоя мне интересна.Хоть и сырая.Я так понимаю у вьетнамцев научился тайскому боксу ?

Я кивнул ,не ну а то во этих ребят тут тоже хватает.Как вариант.

— И с этим, — он показал на мой лоб, — дома скажи, что упал на тренировке. Поскользнулся. Шлёпнулся об мешок. Никаких подробностей.