Через час, изрядно упахавшись, я уже собрался домой, когда ко мне подошёл дядя Гриша. — Так, герой. Нужно остаться ещё на часок. А может, и больше.

Я выпрямился, чувствуя, как ноет поясница. Ну вот они — приветы советского производства в виде неоплачиваемых переработок.

— И что это будет? Субботник? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— В смысле — субботник? — не понял Гриша.

— В смысле — бесплатно?

Он ухмыльнулся, пряча в усах хитрую улыбку. — Ну, вроде того. Деньгами не порадую, но получишь большое человеческое «спасибо». Он выжидательно посмотрел на меня.

Соваться в новую структуру «в бочку» с первого дня — тактика сомнительная. Но я слишком хорошо помнил из той жизни, что те, кто работает за «спасибо», на этом «спасибо» и живут всю жизнь. — Если это разовая помощь, без проблем, — сказал я ровно. — А если это система — нет. — Ну, как бы да, — Гриша неопределённо повёл плечами. — Тогда — нет, дядь Гриш.

Он замер, разглядывая меня, как диковинное насекомое.

— Вот смотрю я на тебя и понять не могу. Странный ты парень

. — Странный, — подтвердил я. — Короче, в чём дело?

Гриша вздохнул и выложил карты на стол. После того как штангисты заканчивают тренировку, в зал приходят другие люди. Покруче. Железо покидать, мышцу надуть — спорт такой, «бодибилдинг» называется. Гриша произнёс слово без запинки — видать, уже привык к новой моде.

— Только если штангисты за собой всё прибирают и нам остаётся только полы помыть, то эти... короче, блатные. Кому и сколько они в конвертах заносят — непонятно, но напрягают нас. Бардак за собой оставляют, а убирать нам.

Я усмехнулся. Типичная схема: кто-то сверху кормится, низы разгребают. Времени — семь вечера. Ещё два часа — и будет девять. Домой приеду к ночи. С собой у меня были книги, можно посидеть, почитать. Бабушка заботливо закинула мне в сумку тормозок, так что с голоду не помру.

— А боксёрский зал в это время свободен? — вдруг спросил я.

— Да, пустует. А что?

Пустой зал. Большие груши. Цепи. Запах кожи и пота. Я не был в нормальном зале три недели — то есть, по этому телу, всю жизнь. А по той моей жизни — вечность. Тренироваться как положено: кикбоксинг, крав-мага. «Игорь Дмитриевич, осади. Это плохая идея», — промелькнуло в голове. В восемьдесят пятом кто увидит — реальная статья. Каратэ под запретом. Никто пока ещё толком не разбирается, чем кикбоксинг отличается от каратэ, и разбираться не будет: попался — значит, попался. И зал не подвал, зал казённый, СКА, ведомственное здание. Мало ли кто пройдёт. Сторож, дежурный по корпусу, кто угодно. Не лезь. Подожди до дома, поскачи в комнате со скакалкой, постучи по подушке. Не легло.

Я знаю, как это устроено. Я скучаю по своему. Подростку этот зал ничего не говорит — он только что научился отжиматься, ему всё равно, какие там груши. А вот я помню. И в этом и засада. Знаешь, что не надо. И всё равно идёшь.

— Договоримся так, — услышал я свой голос со стороны. — Я отрабатываю за качками. А эти два часа боксёрский зал — в моём распоряжении. По рукам? Дядя Гриша посмотрел на меня прищуренно.

— А зачем тебе?

— Боксом занимаюсь. Из-за этой работы пропускаю тренировки на следующей неделе. Жалко форму терять.

Он почесал затылок. Видно было, как в нём борются две вещи: с одной стороны — не хочется давать казённый зал пацану из школы, мало ли что; с другой — пацан исправно убирает за качками, и это для Гриши хороший вариант, нельзя его упускать. — Только смотри, — сказал он. — Зал я тебе открою — и закрою сам, когда уйдёшь. Ничего там не порть. Ничего не выноси. И чтоб тихо. У меня одни ключи на корпус, я отвечаю.

— Всё понял? — Он погрозил пальцем. — Если кто из начальства узнает, что я тебе зал отдал, мне голову снимут. Так что не светись. Стучать особо не надо. Окно во двор не отсвечивает, но всё равно.

— Всё понял, — повторил я. И ему, и себе.

— Ну, держи. — Он снял с пояса связку, нашёл нужный ключ, подмигнул. — Только запри изнутри, чтоб никто не сунулся. Вернёшь, когда выйдешь. Я в каморке буду. Я взял ключ и пошёл в боксёрский зал.

Дверь закрылась за мной с тяжёлым стуком. Я повернул ключ. Зал был большой. Высокий потолок, гулкое эхо, ряды груш на цепях. В углу — ринг с потёртым брезентом. Окна высоко под потолком выходят во двор. Свет — две лампы дневного света, остальные не горят, экономят. Хорошо, полумрак мне сейчас на руку. И — запах. Тот самый. Кожа, старый пот, мел, пыль. Я закрыл глаза. Двадцать пять лет тому вперед. Маленький зал в Акко у Йоси, потом тот клуб на Яркон, куда я ходил последние десять лет до выхода на покой. Каждый из этих залов начинался с этого запаха. Открыл глаза, мотнул головой, отгоняя сентиментальность. У нас два часа.

Я начал спокойно. За три месяца, что я хожу в зал, тело уже встало в боксёрскую базу. Нормально встало. Не как в прошлой жизни, но и подросток уже не пустой. Скакалка идёт ровно: тысячу прыжков подряд я не сделаю, но триста-четыреста — без надрыва. Стойка есть. Двойка-тройка-уклон — тело само вспоминает, потому что три месяца мы это и долбим. Прошёл скакалку. Сделал суставную. Поработал по мешку чистый бокс — четыре раунда по две минуты, как привык. Двойки, серии в корпус, уход с линии, контратака. Дыхалка школьная, молодая, садится быстрее, чем у взрослого. Это я уже знаю и принимаю. Хорошо. Ровно. Знакомо. Кулаки разогрелись, плечи легли в работу — радует. А теперь — то, ради чего я сюда лез.

В районном зале у нас бокс. Чистый, классический, советский бокс. Ноги работают только в стойке и на разрывах. Никаких ударов снизу, никаких клинчей с коленями, никакой «грязной» работы. Здесь, в пустом зале, на два часа — можно. Я переставил вес. Левая чуть глубже, корпус выше, локти ниже к корпусу. Это уже не боксёрская стойка. Это другая стойка — кикбоксёрская, с местом под «низ». И когда я её принял, я почувствовал, как внутри всколыхнулось то, что молчало три месяца. Я дома. Левый джеб для дистанции. Бах. Вошёл хорошо. Шаг. Двойка. Тоже хорошо. И — лоу-кик правой. Ровно в нижнюю треть мешка, на ту высоту, где у живого человека боковая сторона бедра. Бах. И сразу ослепляющая боль прошила голень до самого колена. Я охнул вслух. Чёрт. Я и забыл, насколько это больно в необкатанной голени. В прошлой жизни мои голени были как два железных лома, набитые тысячами ударов: каждое нервное окончание там давно умерло своей смертью лет за десять до моей пенсии. А здесь — нежная подростковая надкостница. Её никто никогда не бил. Её три месяца бокса не готовили к этому. Бокс — это вообще другой инструмент, бокс не лупит ногами по дереву.

Постоял. Опёрся ладонью о мешок. Подышал. Кость укрепляется через микротрещины. Это я знал. Я двадцать пять лет назад через это уже проходил. Каждый удар — микротравма. Тысячи микротравм — и кость становится той костью, какая была у меня в прошлой жизни. И сейчас придётся ещё раз. Заново. С нуля. «Ничего, — сказал я себе вслух в пустой зал. — Поехали потихоньку. Не спеши».

Я сделал ещё один лоу. Аккуратно. Вполсилы. Теперь больно было меньше, но было. Сделал три серии: двойка руками — лоу. Тело понимало, что от него хотят. Координация была — я в той жизни эти связки делал десятки тысяч раз, она в спинном мозге. Но каждый удар ногой — налог на эту радость. Голень платила за то, что старик вернулся в свой огород.

Перешёл к коленям. Это уже крав-мага. Вход в клинч — захват двумя руками за затылок воображаемого противника, тяну вниз, навстречу колено в корпус. Бах. Бах. Бах. Тут координации нужно меньше — здесь работает близкая дистанция и крепкий захват. Здесь тело почти всё помнит правильно. Колени крепкие, молодые, а бить ими в мешок — это не голень бить. Я отработал минут пять. Удовольствие пошло настоящее, без боли. Я уже не просто дома. Я на кухне, чайник поставил.

Потом я попробовал хай-кик. И вот тут пришло третье открытие. Растяжка позволила. Подростковая растяжка — это вообще подарок. В прошлой жизни в свои пятьдесят я уже не мог выкинуть ногу так высоко. Нога взлетела легко. Хорошо. А вот когда она пошла обратно — я не смог её собрать. То есть собрал, но коряво. Поплыл баланс. В прошлом теле этого не было. А здесь на третьем хай-кике я чуть не сел на задницу. Я остановился. Это не растяжка. И не база. Это длина рычага. У меня тело подростковое: ноги длинные относительно корпуса, центр тяжести смещён, я ещё не врос в эти пропорции. Подросток к ним привыкает по ходу, а я в это тело «упал» готовый, и оно для меня — чужие ноги и плечи. Команда «хай-кик» уходит в спинной мозг старого тела, а исполняет новое, и они немного не совпадают. Трезвая мысль, но обидная.