— Вот пусть теперь посмотрит. Пусть постоит и посмотрит, как его любят те, кому он в задницу целовать разрешал. Ни одна тварь не приехала. К нам, между прочим, тоже не приедут.

— Угомонись, Серёж, — сказал я. — Похороны.

— Хочешь сказать, я не прав?

— Прав. Только давай без истерик

Он посмотрел на меня и вдруг тяжело выдохнул.

— Да пошли вы, — сказал он глухо. — Из-за вас он умер

И отошёл к семье Петра Васильевича.

Я узнал там только Настю и то с трудом

Ту самую Настю, которая когда-то в восемьдесят седьмом строила мне глазки и стучалась ночью в дверь. Дерзкая девчонка

Теперь у гроба стояла грузная, женщина,со стеклянным взглядом

Серёга вернулся минут через пять и встал рядом.

— Суки, — сказал он тихо, глядя прямо перед собой. — Там уже интересуются, когда огласят завещание. Наркоманка.Ненавижу

— Какая наркоманка?

— Внучка его.Настя — Он даже не повернулся. — Ты что, не видишь? Сидит на кокаине третий год. Все деньги спускает на козлов своих и на порошок. А родители её вообще с девяносто третьего не работают. Уехали в Америку и живут на его деньги.

Он помолчал.

— Всю жизнь он их тащил. Всех. А проводить приехали посмотреть, сколько им отойдёт.

Я ничего не ответил.

Потому что говорить было нечего.

Люди начали подходить к гробу.

Серёга шагнул следом. Молча нагнулся, взял с подноса ком промёрзшей, перемешанной со снегом земли и тяжело бросил вниз.

Глухой стук о деревянную крышку отозвался у меня где-то в горле.

Я подошёл следом. Взял щепоть ледяной, каменной земли, и пальцы мгновенно обожгло морозом.

— Прости меня, Василич, — шепнул я, — За всё прости. И за то, что не успел.

Я разжал пальцы.

Комья упали вниз с сухим тёмным шумом.

Я отступил назад и глубоко вдохнул обжигающий январский воздух.

Впереди была жизнь. Катя, девчонки, новые планы, большие проекты.

Но в этой жизни навсегда останется январская тишина у открытой могилы. И, понимание того, что действительно имеет цену.

А что — просто пыль.

Несколько часов спустя

Мы сидели в большом кабинете Петра Васильевича, застывшем во времени.

Я, Сергей и Аркадий.

В комнате висела та особенная тишина, которая бывает в домах только после похорон. Когда первые слова уже сказаны, а осознание катастрофы только начинает медленно, метр за метром, заполнять пространство.

Сергей хмуро смотрел в окно на январские хлопья. Аркадий сидел на краю кожаного дивана и неподвижно разглядывал паркет.

А я бесцельно бродил по кабинету и трогал вещи.

Странно и жутко устроена эта жизнь.

Ещё вчера всё это было незаметными безделушками: тяжёлая латунная пепельница, серебряная ручка, забытый футляр от очков. Пока человек жив, никто не видит в них смысла. Чашка — просто посудина, из которой пьют остывший чай.

Но стоит человеку уйти, и каждый предмет разом наливается смыслом. Становится реликвией, бессловесным свидетелем оборвавшейся судьбы.

Чашка есть. Ручка есть. Запах его табака ещё держится в шторах.

А человека нет.

Я остановился у резного книжного шкафа.

Там, среди рядов юридических справочников, стояла небольшая фотография в простой деревянной рамке. Я взял её и провёл пальцем по запылённому стеклу.

Весна две тысячи первого. День, когда мы открывали первый настоящий офис в центре Москвы.

С фотографии на меня смотрела совсем другая жизнь.

В центре стоял Пётр Васильевич — с густой седой шевелюрой, излучающий ту самую отцовскую уверенность. Рядом широко улыбался старый бухгалтер Матвеич. Чуть сбоку — Аркаша просто азартный, смеющийся мужик, искренне веривший, что мы возьмём этот город.

А в самом углу стояли мы с Серёгой.

Я посмотрел на себя и грустно усмехнулся.

Пацан пацаном. Мешковатый костюм по тогдашней моде, ядовитый галстук и дерзкий взгляд человека, которому принадлежит мир.

Нам казалось, что впереди только победы. Миллионы, новые офисы, бесконечная светлая дружба.

Я повернул голову и посмотрел на Аркадия.

Тот же человек, только через четырнадцать лет. Ссутуленный, сломанный, с седой щетиной и погасшими глазами.

Мы прошли через полтора десятка лет войн, дележей, предательств чтобы оказаться вот здесь.

В кабинете мёртвого человека, который когда-то нас всех и собрал.

Тоска сжала горло так, что стало трудно дышать.

Ностальгия — жестокая штука. Она бьёт по самым незащищённым местам, показывая, кем ты был и во что превратился.

Мы выиграли все финансовые битвы. Сколотили состояния. Переиграли всех.

И потеряли ту простую, чистую радость, с которой резали ленточку в своём первом скромном офисе.

Я аккуратно поставил рамку обратно на полку.

— Ну что, — сказал я в тишину. — Сказка закончилась. Пора заканчивать этот бардак.

Аркадий криво усмехнулся.

В усмешке уже не было прежнего величия — только желчь и злоба человека, у которого выбили последнюю опору. Он поднял на меня тяжёлые, налитые кровью глаза.

— Скажи спасибо Петру, Игорь. Кабы не он и не сегодняшний день, я бы с тобой по-другому поговорил. Я бы...

— Да заткнись ты, Аркаша!

Голос Сергея грохнул так, что зазвенели стаканы в баре.

Он в два шага пересёк кабинет, навис над диваном глыбой и ткнул в Аркадия дрожащим от ярости пальцем. Лицо у него пошло пятнами, на висках надулись жилы.

— Заткнись, пока я тебя прямо здесь не приложил! Прёт из тебя дерьмо, а тормозов вообще не осталось!

Аркадий дёрнулся, открыл рот — но Сергей не дал ему вставить ни слова. Он буквально заталкивал слова ему в горло, наклоняясь всё ниже.

— Ты, твою мать, до войны родился! В нищете рос, сам же пьяный рассказывал, как по комсомольской путёвке в органы пошёл, как пахал, до подполковника дорос! Служба, честь, погоны!

Он перевёл дыхание.

— А в девяностые вошёл как нож в масло. И всё, башку сорвало. Блатные, лёгкие деньги, бабы пачками, пальцы веером. Ладно, хрен с ним, тогда многих так во подорвало, у кого власть и деньги в руках оказалась.

Он выпрямился.

— Но эти времена кончились, Аркаша! Кончились! Нет больше ни тех понтов, ни той безнаказанности. А ты продолжаешь там жить. Как Пётр Васильевич до последнего дня жил в своём идеальном Союзе, так ты навечно застрял в девяностых.

Он брезгливо оглядел Аркадия сверху вниз.

— И кто рядом с тобой весь этот год был? Вспомни. Шушера, полудурки, шестёрки да профессиональные жополизы, которые тебе в уши пели, какой ты великий комбинатор. И ты им верил.

Он резко повернулся и ткнул пальцем в мою сторону.

— Не Игорь ли сейчас всю эту кашу разгребает? Не он ли холдинг вытаскивает, пока ты по радио идиота из себя строил?

Я молчал.

— Что, мокруху ему заказать хотел? — продолжал Сергей. — Паяльник, как в девяносто четвёртом? Да тебя же первого и посадят. Времена не те, подходы твои давно сгнили. А если бы вдруг откупился — я бы тебя сам, вот этими руками, на куски порубил. Лично.

В кабинете стало оглушительно тихо.

Слышно было только, как свистит дыхание в груди у Сергея.

Аркадий сидел неподвижно.

Маска спеси окончательно сползла с его лица, обнажив то, что он годами прятал за дорогими костюмами. Старого, испуганного, смертельно уставшего человека, который вдруг понял, что его время кончилось, а сам он остался на пепелище.

— Так что заткнись, Аркаша, — уже тише, но с леденящей тяжестью сказал Сергей. — Заткнись и давай решать по-деловому.

Он замолчал.

И вот тут повисла пауза, которая длилась, наверное, минуту.

Никто ничего не говорил. Аркадий смотрел в паркет. Сергей стоял посреди кабинета, тяжело дыша. Я стоял у книжного шкафа.

За окном шёл снег.

Я подошёл к столу Петра Васильевича, на котором аккуратными стопками лежали его папки, и опустился в глубокое кожаное кресло.

Кожа скрипнула.