Ты сам этого хотел.

Когда в прошлой жизни кикбоксинг надоел по причине вечно отбитой головы и ног, я пошёл на крав-мага. Лет двадцать ходил. Раз в неделю — но с привычкой вбивать приёмы в подкорку до полного автоматизма.

Крав-мага — это не спорт. Минимум движений, максимум вреда, уйти живым. Никаких красивых стоек. Только задача.

Разворот спиной. Захваченную руку сгибаю и поднимаю высоко — рычаг. Доворачиваю корпусом, второй рукой беру его локоть на излом и тяну.

— А-а-а! Твою мать!

На освободившемся движении — основанием ладони в кадык. Парень синеет, хватает ртом воздух. Подлетаю к длинному, бью головой в переносицу. Тот садится на задницу и хлопает глазами, не понимая, откуда прилетело.

Хватаю пакет — и бегу.

…Я стоял у ворот парка «Динамо», и авоська в руке казалась неподъёмной.

Бежать с двумя коробками «Птичьего молока» — это, конечно, зрелище. В голове, как в испорченном калейдоскопе, мешалось всё сразу: холодный расчёт, мышечная память двадцати лет крав-маги — и скулёж пятнадцатилетнего пацана, у которого отобрали первую любовь. Малой внутри совсем закис. Вспомнил, как с Лилей тут целовались — и поплыл.

И я его понимаю. Сам хочу обратно — в свой 20..6-й. В уютную старость, где всё понятно. Просто обнять своих — и больше ничего не надо.

А вместо этого — стою в восемьдесят пятом, кулаки сбитые костяшки. И «Птичье молоко» в авоське. Вроде и адреналин зашкаливает, а настроение не к черту.

Последние лет пять в той, верхней жизни я много читал по психологии. Не ради диплома — ради выживания. Чтобы кукушка не съехала от избытка денег. Да и понять хотелось — не только как тело работает, но и как душа. Со временем втянулся.

И вот сейчас, стоя в сугробе с помятой авоськой, мне почему-то вспомнилась Мелани Кляйн. Была такая дама, психоаналитик. Умная, неудобная.

Она говорила, что человек всю жизнь мечется между двумя состояниями — и не важно, пятнадцать ему или семьдесят шесть.

Первое — когда мир чётко делится на хорошее и плохое. Хорошее — это я там, в будущем: умный, состоявшийся, знаю биржу, умею драться. Плохое — это здесь: Хабаровск, мороз, гопники, тело пятнадцатилетнего и английский, которого нет. Я сейчас, как капризный младенец, хочу взять хорошее из будущего и прикрыться им от плохого настоящего.

Кляйн называла это параноидно-шизоидной позицией. Звучит страшно, но по сути — обычное нытьё с умным названием.

Второе — когда до тебя наконец доходит: мир не чёрно-белый. Что тот старик в семьдесят шесть и этот пацан с авоськой — один и тот же человек. Что Лиля не ангел и не предательница, а просто девчонка в сложной ситуации. Что Хабаровск восемьдесят пятого — не тюрьма и не командировка. Это жизнь. Моя жизнь.

Кляйн называла это депрессивной позицией. Не потому что грустно — а потому что ты наконец видишь реальность без розовых стёкол и без чёрных. Просто видишь.

Пока я не соберу себя в кучу и не приму это время как часть себя — а не как временный глюк, который скоро закончится, — я буду совершать одни и те же ошибки. Снова и снова. Это, собственно, и происходило все последние недели.

— Ладно, Игорь Дмитриевич, — шепнул я сам себе, поправляя шарф. — Кончаем параноить. Малой, вытирай сопли. Мы не в гостях. Мы дома.

Я посмотрел на руки. Пальцы ещё ныли после захвата. Крав-мага сработала на инстинктах, но тело пятнадцатилетнего к таким перегрузкам не готово. Нужно железо. Нужны кроссы. Нужно кормить этот организм не только компотом, но и белком.

Список на вечер.

Найти репетитора по английскому. Не учебник — живого человека, который будет заставлять говорить.

Купить гречку и яйца.

И обходить парк «Динамо» другой дорогой.

«Птичье молоко» выжило. Это было главное достижение дня.

Я повернул к остановке, стараясь не полететь вниз по скользкому тротуару. Улица резко спускалась к Уссурийскому бульвару — такой уклон в гололёд, что на лыжах можно кататься. Мысли ещё крутились вокруг драки и провала с носителями языка, когда прямо посреди спуска я едва не налетел на неё.

Она сидела на корточках на утоптанном сером снегу, сжавшись в комочек. Рядом лежала расплющенная картонная коробка, перевязанная некогда нарядной, а теперь грязной розовой лентой. Из-под надорванной крышки вылезало месиво из крема и бисквита, густо перемешанное со снегом и уличной грязью.

Девочка плакала — отчаянно и безнадёжно, уткнувшись лицом в колени. Старенькое пальто в заплатках, простецкие боты, шапочка сбита набок. Вокруг шли люди — кто-то покосился, кто-то обошёл стороной. Советский тротуар, каждый в своём.

Я сделал два шага вниз по склону и остановился.

Вот это и есть тот самый момент, про который я полчаса назад говорил сам себе умные слова про Мелани Кляйн. Мороз. Рука после драки ещё ноет. Пятнадцать рублей на руках. Две коробки «Птичьего молока», которые я выбивал с третьего захода. И чужая девочка с чужим разбитым тортом.

Пройди мимо, Игорь Дмитриевич. У тебя своих проблем — воз и маленькая тележка. Английский. Деньги. Завод. Восемьдесят седьмой. Она не твоя дочь, не твоя внучка, не твоя печаль.

Это было правильное решение. Взрослое, спокойное.

Ноги стояли.

Малой внутри замолчал, поражённый этой картиной абсолютного горя. Я хмыкнул про себя: «Всего лишь торт». Но сдвинуться с места не мог — как будто под ботинками тот же гололёд, только теперь держит, а не скользит.

Ладно.

Я вернулся на два шага назад, опустился рядом с ней на одно колено, стараясь не намочить брюки.

— Эй. Что случилось?

Она вздрогнула, резко подняла голову. Заплаканное лицо, покрасневший нос, по щекам размазаны слёзы вперемешку с пылью. Лет четырнадцать на вид — совсем ребёнок.

— Н-ничего… — прошептала она, отворачиваясь.

— Ну как «ничего». — Я кивнул на грязное месиво. — Торт пострадал сильно.

Мой спокойный тон её не успокоил — вызвал новую волну слёз. Она снова посмотрела на коробку, и губы задрожали.

— О-он упал! Я не хотела, честное слово! К бабушке несла… У неё сегодня семьдесят лет. Коллеги со школы должны прийти — она раньше учительницей была. Бабушка почти слепая, к ней редко кто заходит, а сегодня она так ждала! Я деньги собирала… это был самый главный сюрприз. Она так любит сладкое, говорит, что крем напоминает ей детство… А я поскользнулась. Тут лёд под снегом. И нога… нога так болит…

Она схватилась за щиколотку правой ноги, сморщившись.

— Поскользнулась, значит. Ногу растянула. А торт…

— Торт… — она всхлипнула с ужасом. — Я испортила бабушке праздник. Единственный праздник за столько лет! Бабушка же не увидит, что торт грязный, она же слепая! Я… я думала, может, можно… обтереть его?

Она с надеждой, граничащей с безумием, посмотрела на меня. В её глазах я увидел готовность собирать этот грязный крем руками, лишь бы не разрушать иллюзию праздника.

Эта мысль ударила меня сильно.

Принести слепой женщине грязный торт — потому что другого нет. Это было так отчаянно, так по-детски наивно и так бесконечно грустно, что я почувствовал, как у меня самого защипало в носу.

Я молча взял коробку из снега, приподнял крышку. Бисквит пополам со льдом. Крем в мелком сером крошеве. Это не спасти. Ни обтереть, ни отскрести, никак.

Я смотрел на месиво, и в голове быстро, привычно шёл расчёт — тот самый, за который когда-то меня кормила биржа. Пятнадцать рублей. Торт в «Даурии» с розами — рублей пять-шесть, если повезёт. Минус треть от всего, что я вкалывал две недели. Минус витамины, которую я сам себе назначил в список. Минус дорога на репетитора, если найду. Минус то, минус это.

Рационально — пройти мимо.

Я поднял глаза. Она смотрела на меня — не с надеждой уже, а с тем терпеливым ожиданием, с каким дети смотрят на взрослых, от которых ничего хорошего не ждут и на которых всё-таки надеются. Смотрят, потому что больше не на кого.