— Значит, бабушка слепая? И любит крем?

— Да… — она кивнула, не сводя с меня глаз. Так наивно и с надеждой.

— План меняется. Где ты живёшь?

— В Южном… — она улыбнулась сквозь слёзы.

— Во, соседи. Короче, сиди здесь. И на, держи. Подарок.

Я протянул ей «Птичье молоко».

— Не надо! — она испуганно спрятала руки.

— Надо. И жди меня. Где ты торт покупала?

Она смотрела на меня огромными глазами в пол-лица.

— Э-это мне? — прошептала она. — Но оно же дорогое! У меня нет денег…

— Денег не надо, — я вложил коробку ей в руки. — Считай, это подарок твоей бабушке на семьдесят лет.

Она сжала коробку двумя руками, как будто боялась, что я передумаю и заберу обратно. И, может быть, правильно боялась — часть меня действительно ещё торговалась.

Я встал, отряхнул колено от снега и пошёл наверх по склону.

«Даурия» была на том же спуске, только выше, за углом. Я рванул наверх, один раз чуть не ушёл в шпагат на гололёде, выровнялся за какую-то пожилую женщину, извинился уже на бегу. Дыхание сбилось быстро — наверх бежать по гололеду это то еще испытание. Отлично.

В кондитерском отделе торты стояли под стеклом, как экспонаты в музее. Очередь — человек десять. У меня минут пятнадцать на всё про всё, не больше: девочка там одна, на морозе, с больной ногой. Если она начнёт замерзать всерьёз — ей будет плохо.

Я встал в хвост и сразу почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от очереди. От понимания, что сейчас придётся просить. Я — взрослый мужик, который полжизни решал вопросы звонком и деньгами, — сейчас должен стоять в хвосте у советской продавщицы и уговаривать её пропустить меня вперёд. Это была та самая мелочь, которую внутренний Игорь Дмитриевич не переваривал сильнее всего: беспомощность бытового человека.

Но выбора не было.

Я простоял минуты две, потом решился. Пробился к прилавку — не нагло, боком, извиняющимся шагом.

— Девушка. Мне очень нужно. Торт. Самый хороший. Пожалуйста.

Продавщица — лет сорок, халат, причёска-башня, губы в красной помаде — даже не подняла глаз.

— Как все, так и ты. Отойди, не мешай работать.

— Там ребёнок на улице. С растяжением. Торт уронила, бабушке семьдесят лет сегодня. Я быстро — деньги уже в руке.

— Я сказала: как все. Встань в очередь.

За спиной сразу загудели. «Совсем оборзели». «Ишь ты, шустрый». «Все сюда с историями, послушать — у всех бабушка помирает». Очередь закрылась, как ворота.

У меня дёрнулось внутри. Та старая, привычная реакция — сейчас я вам тут расскажу, кто кому и что должен. Я её поймал за шиворот и придержал. Не здесь. Не сейчас.

— Я понимаю, — сказал я очереди тихо, не поворачиваясь. — Я правда понимаю, что у каждого своё. Я бы не лез, если б не ребёнок.

— Какой ещё ребёнок, — буркнули сзади.

И тут женщина в ушанке — та, мимо которой я летел по гололёду на подходе, — вдруг подала голос.

— Я видела. На Карла Маркса, у спуска. Девочка сидит, плачет, торт разбитый. Я сама прошла. — Она замолчала на секунду.

Очередь как-то разом замолчала. Это сильнее всех аргументов — когда взрослый человек при всех говорит «стыдно».

Продавщица наконец подняла глаза. Посмотрела на меня не добрее, но внимательнее.

— Какой брать будешь?

— Вот этот. С розами.

— Пять восемьдесят.

Я отдал деньги. Руки не дрожали, но пальцы были холодные — не от мороза, от напряжения. Почти половины моих пятнадцати рублей не стало в одну секунду.

— Спасибо, — сказал я ей. Потом повернулся, посмотрел на женщину в ушанке. — И вам.

Она коротко кивнула, не улыбнувшись. И отвела глаза.

Я вышел из магазина с новой коробкой под мышкой. Две минуты спустя уже спускался обратно к Кате — аккуратно, не бегом, потому что уронить сейчас второй торт было бы уже не смешно, а чёрный юмор.

Она сидела там же, где я её оставил. «Птичье молоко» держала на коленях обеими руками. Увидела меня — и на лице её промелькнуло короткое, почти невозможное: она не верила, что я вернусь. Она сидела тут всё это время и ждала, и, может быть, уже придумывала, как будет возвращаться домой без торта и без меня.

Что-то во мне сдвинулось ещё на одну ступеньку.

— Вставай. Помогу.

Я подставил ей локоть. Она встала, коротко ахнула, наступив на правую ногу.

— Обопрись.

Мы пошли. Она хромала, закусывая губу на каждой неровности, и цеплялась за мой рукав маленькой рукой в вязаной варежке. Я держал новый торт в другой руке, на отлёте, подальше от её головы. Вторая коробка — разбитая — так и осталась лежать у обочины. Ни она, ни я про неё не сказали ни слова.

ЛиАЗ пришёл набитый под завязку. Вечерний час пик — все с работы. Мы протиснулись в середину. Я держал коробку с тортом высоко над головой, чтобы не раздавили, а Катя вцепилась в мой рукав — нога у неё явно болела, на каждой кочке она закусывала губу.

Первые пять минут мы ехали молча. Она просто смотрела в мутное, заиндевевшее окно, и я видел, как по щеке всё ещё скатывается одинокая слеза. Потом она глубоко вздохнула, вытерла лицо ладонью и посмотрела на меня.

— Слушай… — начала она тихо, перекрикивая рёв двигателя. — Ты зачем это сделал?

Я открыл рот — и закрыл.

Вот тебе и вопрос. Короткий, простой, детский. И у меня на него нет ответа.

Я мог бы отшутиться. Сказать про карму, про «не захотел быть девятым», про то, что всё равно мимо шёл. Все эти фразы уже сложились в голове, готовые к употреблению. Старые отработанные формулы взрослого человека, который привык никого не подпускать близко.

Я посмотрел на неё сверху вниз. В этом свете она казалась совсем прозрачной. Четырнадцать лет. Она считала прохожих. Восемь человек прошли мимо. Она считала — и сидела.

— Знаешь, — сказал я медленно, — я сам не до конца понимаю. Час назад меня один крепкий парень схватил за руку, и я ему чуть локоть не сломал. Без малейших сомнений. А сейчас стою над тобой — и сомневаюсь. Вроде всё правильно делаю, а внутри спорю сам с собой. Глупо, да?

Она моргнула. Такого ответа точно не ожидала.

— Не глупо.

Помолчали.

Я сам удивился, как это прозвучало. Я не собирался этого говорить. Оно вышло раньше, чем я успел его остановить и переформулировать в обычную взрослую плоскую шутку.

Катя смотрела на меня очень серьёзно.

— Тебя как зовут?

— Игорь.

— Я Катя. — Пауза. — Игорь, ты какой-то странный. Не в плохом смысле. Просто ты говоришь… не как парни говорят.

Я усмехнулся.

— Это долгая история. А ты в какой школе учишься?

Она коротко, почти обиженно усмехнулась.

— Я не в школе. Я на втором курсе иняза. Английское отделение.

Я чуть не дёрнулся, едва не задев тортом потолок.

— Английское? Серьёзно?

— Ну да. — Она удивлённо моргнула. — А что ты так подпрыгнул?

— Да так… Мир тесен.

Я отвернулся на секунду к окну. За стеклом плыл чёрный вечерний город, фонари, снег. Внутри у меня шла быстрая работа. Вот оно. То самое, что я искал весь день. Живой носитель. Второй курс иняза. Я полчаса назад стоял в сугробе и думал про репетитора — и вот он, сидит рядом, хромает, держит конфеты двумя руками.

Если бы не разбитый торт — я бы её не встретил.

Мне даже смешно стало на секунду.

— Мне английский нужен, — сказал я, снова повернувшись к ней. — До зарезу нужен. Не школьный. Живой.

Катя посмотрела с недоверием.

— Тебе? Зачем? В иняз собрался поступать?

— Для дела, Кать. Для очень большого дела.

Я помолчал. Сейчас должен был прозвучать следующий шаг. Предложить. И я поймал себя на том, что мне некомфортно его делать. Я, мужик, который в своей прошлой жизни спокойно влезал на бирже туда куда макар телят не гоонял, — сейчас не могу спокойно предложить девочке час английского в неделю. Потому что впервые за весь день я о чём-то прошу. И это зависит не от меня.