— Договорились, — сказал Вадим совсем другим тоном. Деловым.

Я сбросил вызов.

Двери лифта раздвинулись на подземной парковке. Прохладный воздух, пахнущий бензином и сыростью, немного привёл меня в чувство, но тяжёлый ком в груди никуда не делся.

Я сел за руль, повернул ключ и уставился в тёмное лобовое стекло.

Деньги найдены. Юристы заряжены. Завтра утром вся стариковская комбинация будет смята и выброшена в утиль.

Вот только радости от этой победы не было ни капли.

Войну за завод я выиграл ещё до того, как она началась.

А Катю потерял.

Ночь превратилась в нескончаемый, лихорадочный бред. Я не сомкнул глаз ни на минуту.

Огромный трёхэтажный дом, который я когда-то строил как укрытие от внешнего мира, сейчас казался мне холодным и чужим склепом. Четыреста квадратных метров тишины вытягивали из меня остатки сил. Я бесшумно блуждал по тёмным, застеленным мягкими коврами коридорам, словно призрак, измеряя шагами комнаты и судорожно пытаясь выстроить в голове идеальную комбинацию завтрашнего дня.

Несколько раз за ночь я тихонько приоткрывал дверь в детскую. В комнате мягко светил ночник в форме луны, а на широкой кровати, обняв плюшевого медведя, спокойно спала Алиска. Я стоял на пороге, слушая её ровное, тихое дыхание, и меня сжимала дикая, удушающая тоска. Я смотрел на дочь и понимал: если я сейчас сломаюсь, если поддамся на эти уродливые светские манипуляции, если позволю вывернуть мою жизнь наизнанку ради чужих бизнес-планов — с каким лицом я потом буду смотреть ей в глаза? Что я скажу Кате, если потеряю её навсегда из-за собственной нерешительности?

Вернувшись в кабинет, я обложился черновиками и распечатанными сводками. До самого рассвета я расписывал все возможные варианты завтрашнего переворота. Я просчитывал каждый шаг, каждое слово, каждый юридический нюанс. В голове крутился жесткий математический алгоритм: если я выкупаю завод на свои личные двадцать миллионов долларов, я мгновенно выбиваю табуретку из-под ног у французской стороны. Наш совместный бизнес с Петром Васильевичем остаётся чистым, а «свадебный подарок» превращается в пшик. У Патриции не остаётся ни единого козыря для шантажа, а у старых дедов — ни единого повода играть в великих свах.

Единственной неизвестной переменной в этой уравнении оставалась Катя. Но чтобы бороться за неё, мне нужно было сначала полностью очистить поле от этой ядовитой лжи.

В шесть утра я принял ледяной душ, который лишь немного сбил тяжесть в голове, переоделся в строгий тёмный костюм и выехал в офис.

В семь утра здание нашей компании ещё спало. Серые коридоры встретили меня гулкой тишиной и запахом чистящих средств. На восьмом этаже, в юридическом отделе, горел единственный свет.

Вадим сидел за заваленным бумагами столом. Выглядел он так, будто его только что вытащили из под завала: галстук съехал набок, глаза налились кровью от усталости, а рядом возвышалась батарея из пустых бумажных стаканчиков из-под кофе. Он, судя по всему, тоже не спал ни секунды.

— Игорь Валерьевич... — сиплым голосом произнёс он, поднимаясь мне навстречу и тяжело опираясь о стол. — Всё готово. Подтверждения транзакции и гарантийное письмо из Нью-Йорка от вашего Джона пришли полтора часа назад. Юридически тут всё заблокировано намертво. Если вы поставите подписи, назад дороги не будет.

Я молча подошёл к столу и начал быстро, страница за страницей, пробегать глазами по строчкам договоров. Все сформулировано безупречно: прямое финансирование от частного лица, выкуп доли, передача всех представительских полномочий на переговорах Сергею, полный уход от схемы совместного предприятия с французской династией.

— Давай перо, — отрезал я.

Я подмахивал документы один за другим, чувствуя, как с каждым росчерком пера меняет направление вся история нашего предприятия. Вадим смотрел на меня с каким-то смешанным чувством ужаса и невольного уважения.

— Вы сумасшедший, Игорь Валерьевич, — тихо выдохнул он, собирая подшитые акты в пухлую кожаную папку. — Пётр Васильевич же взорвётся.

— Пусть взрывается, — ответил я, застёгивая пиджак. — Главное — чтобы взрывная волна сожгла весь этот мусор.

К девяти часам утра в главный переговорный зал начали собираться участники.

Я специально зашёл самым последним. Двери с тихим щелчком закрылись за моей спиной. За огромным овальным столом из тёмного ореха уже восседала вся ключевая верхушка.

В центре сидел Пётр Васильевич — довольный, румяный, в прекрасном расположении духа. Рядом с ним расположился Аркадий Владимирович, наш финансовый директор, что-то тихо помечавший в блокноте. Чуть дальше сидел Серёга — он выглядел дерганым, постоянно поправлял манжеты и бросал на меня тревожные, вопросительные взгляды.

Французская делегация занимала противоположную сторону стола. Старый хитрый Луи сидел во главе, пожёвывая потухшую сигару, а рядом с ним расположилась Патриция. Сегодня она была в безупречном чёрном жакете, с идеально уложенными волосами и холодным, непроницаемым выражением лица.

Я не стал садиться рядом с Петром Васильевичем или Сергеем. Я демонстративно отодвинул тяжелое кожаное кресло в самом конце стола — особняком ото всех, на визуальном отшибе.

В переговорной нависла пауза. Мой демонстративный жест не остался незамеченным.

Пётр Васильевич удивлённо нахмурился, переглянулся с Аркадием и, упершись ладонями в стол, спросил:

— Игорь? Ты чего это там примостился, как бедный родственник? Пересядь ближе к нам, нам тут финальные протоколы подписывать. И вообще... ты выглядишь так, будто тебя всю ночь черти по буеракам гоняли. В чём дело?

Серёга напряжённо выпрямился, а Аркадий Владимирович недовольно сдвинул брови, чувствуя, что привычный сценарий начинает сбоить.

Патриция медленно повернула голову в мою сторону. Её карие глаза сузились. В отличие от стариков, она мгновенно распознала эту звенящую, опасную тишину, которая исходила от меня. В её взгляде скользнула острая, напряжённая настороженность.

Я посмотрел на Петра Васильевича, затем перевёл взгляд на Луи и, наконец, в упор уставился на Патрицию. На моём лице не было ни тени вчерашней растерянности. Только холодный, выверенный расчёт человека, которому больше нечего терять.

Я медленно положить пухлую кожаную папку с документами прямо на середину полированного стола и чуть подтолкнул её вперёд — так, чтобы она остановилась аккурат между боссами и французами.

— В чём дело,? — ровным, чеканным голосом, в котором не было ни грамма эмоций, произнёс я. — А дело в том, Пётр Васильевич, что никакого совместного предприятия по заводу с французскими партнерами не будет. И свадебных подарков — тоже.

В переговорной замерла такая тишина, что стало слышно, как в углу едва гудит кондиционер. Пётр Васильевич от неожиданности даже рот приоткрыл, а старый Луи медленно вынул сигару изо рта.

— Ты... ты что такое несёшь, Игорь? — опешил шеф, — Ты перепил вчера, что ли? Какая муха тебя укусила?!

— Я абсолютно трезв, — спокойно продолжить я, опираясь руками о стол и глядя им прямо в глаза. — На стол перед вами лежат официальные документы. Проект выкупа завода полностью переформатирован. Финансирование в размере двадцати миллионов долларов уже переведено на эскроу-счета из Нью-Йорка. Инвестором выступаю я лично, как частное лицо. Завод переходит в мою полную собственность без каких-либо условий, уступок и брачных обязательств.

Я сделал паузу и бросил быстрый, ледяной взгляд на Патрицию, которая в этот момент едва заметно побледнела, сжав свои тонкие пальцы в кулак.

— Все полномочия по ведению дальнейших коммерческих переговоров с французской стороной я с этой минуты передаю Сергею, — чеканил я каждое слово, пересиливая дикий шум в висках. — Фирма не теряет ни цента, и если хотите — сделка закрывается прямо сегодня. А что касается намёков на мою личную жизнь... я советую всем присутствующим умыться и больше никогда к этой теме не возвращаться.

И в эту самую секунду меня прошибло осознанием: всё. Я перегорел.