— Ну... это работа, Алиса. Бизнес. Так надо.

— Зачем нам этот бизнес?! — Голос у неё сорвался. — Зачем?! У нас что, денег нет?!

Детская логика ударила точнее, чем любой киллер в девяностые.

Денег нет.

Да у нас их было столько, что можно купить пару небольших городов со всеми жителями и заводами. На счетах, в офшорах, в бумагах — всё, что наросло с того самого октябрьского понедельника восемьдесят седьмого года, помноженное на десять лет грамотных вложений. Мы могли не работать никогда. Ни я, ни она, ни её дети, ни внуки.

И вот стоял я перед плачущим ребёнком и не мог ответить на простейший вопрос.

Потому что честный ответ был такой: я бегу.

Бегу из этого дома, где в каждой комнате мне мерещится её силуэт. Где на кухне до сих пор висит её полотенце, потому что снять его у меня рука не поднимается уже третий год. Бегу от собственной вины, которую не отработать никакими деньгами. Бегу от страха, что однажды кто-нибудь доберётся и до Алисы, и тогда мне уже незачем будет вставать по утрам вообще.

Я обложил её охраной. Отправил из Москвы. Завалил игрушками, которых ей не нужно. Дал ей всё.

Кроме себя.

Ленка убила бы меня за это. Честное слово, убила бы. Взяла бы за ухо, вывела на кухню и сказала бы всё, что думает, — коротко и по делу, как она умела.

Только она молчит. Уже три года молчит.

А дочь стояла передо мной и плакала. И я, человек, который просчитывал крах мирового рынка по минутам, стоял перед девятилетним ребёнком и не знал, что ей сказать.

Положение, как всегда, спас Серёга.

За прошедшие годы этот сорокалетний мужик стал для меня чем-то куда большим, чем начальник службы безопасности. Единственный настоящий друг. Цербер и ангел-хранитель Алисы в одном лице. Всю систему охраны вокруг дома и вокруг дочери строил он — сам, лично, не доверяя никому ни одной мелочи. Так и не женился. А в нашей Лисёнке души не чаял.

Я давно понял, в чём тут дело, и от этого понимания мне иногда становилось тошно.

Серёга был влюблён в Ленку. Молча, безнадёжно, наглухо — все те годы, что она была жива. Он никогда не позволил себе ни слова, ни жеста, ни лишнего взгляда при мне. Держал дистанцию с той педантичностью, с какой держат её только люди, которым это по-настоящему тяжело. Но я же не слепой. Я видел, как он смотрел на неё, когда думал, что не смотрит никто.

А когда её не стало, вся эта нерастраченная, некуда не девшаяся нежность разом перекинулась на Алису. Ребёнок получил в наследство чувство, которое предназначалось не ему. И, надо сказать, распорядился им куда лучше, чем взрослые.

— Ну что, готовы? — Серёга вошёл без стука, по-хозяйски.

Из кухни немедленно вынырнула Галина Ивановна, наша экономка, и засуетилась с кофе. Слёз Алисы она боялась как огня и при любых семейных сценах предпочитала испариться — оставляя мне шанс проявить себя отцом.

Отцом я, если честно, был паршивым.

Погоду в доме всегда делает женщина. У Лены это выходило само собой, без усилий: она умела одним словом развернуть вечер, потушить ссору, рассмешить. А я без неё умел только зарабатывать деньги и откупаться подарками. Это ведь куда проще. Подарок не требует, чтобы ты был дома.

— И с каких это пор глава службы безопасности лично возит мою дочь в аэропорт? — спросил я, чувствуя укол ревности: Алиса уже висела у Серёги на шее.

— Лисёнок, прикрой уши, — буркнул он, привычно устраивая её на бедре.

Алиса послушно прижала ладошки к ушам — но пальцы слегка растопырила и выглянула на нас из-под чёлки с видом человека, который прекрасно понимает, зачем это делается и что сейчас будет.

— Игорь, иди-ка ты к чёрту, — хрипло сказал Серёга. — Она уезжает на месяц. Ты думаешь, я скучать не буду?

И на секунду замер, подняв глаза на портрет Лены над камином.

Он всегда на него смотрел. Каждый раз, входя в эту комнату, — коротко, украдкой, будто здоровался. Я знал это за ним три года и три года делал вид, что не замечаю.

— Завидуешь, что ли? — тихо добавил он, не оборачиваясь.

— Не беси, Серёг.

Мы оба знали, о чём на самом деле только что было сказано. И оба знали, что вслух этого не будет никогда — ни сегодня, ни через десять лет. Есть вещи, которые двое мужчин могут обсуждать бесконечно, годами, не произнося ни единого слова по существу.

— Ладно, не кипятись. — Он первым сошёл с этой тропинки. — Пётр Васильевич звонил. По своим каналам всё утряс: зелёный коридор в аэропорту, в Хабаровске их встретят его люди. А Аркаша уже в офисе копытом бьёт. Они там из-за твоих прогнозов месяц валокордин пьют, имей совесть.

Он потрепал Алису по волосам.

— Ну что, зай, идём в машину? Оставим твоего отца тут нервничать.

Вот же сволочь. Друг называется.

Иногда мне казалось, что он делает это нарочно. Бьёт коротко и точно по самому больному — чтобы я хоть на минуту вынырнул из своего анабиоза и вспомнил, что ещё жив. Может, так оно и было. У него ведь тоже не осталось никого, кроме нас двоих.

Но я знал наверняка одну вещь: за Лисёнка он ляжет не задумываясь. Не по долгу службы и не за деньги.

Да и вообще — в этом сумасшедшем девяносто восьмом Серёга, Аркаша и старый полковник были единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно съехать с катушек.

У самого выхода, когда Серёга уже взялся за дверную ручку, Лисёнок вдруг выдернула ладошку из его руки и рванула обратно ко мне.

Я едва успел опуститься на одно колено, как она всем телом врезалась в меня и отчаянно обхватила худенькими ручонками за шею. Я подхватил её, поднял и прижал к себе так крепко, будто пытался разом заслонить от целого мира.

— Пап... приезжай ко мне, когда соскучишься, — тихо шепнула она мне на ухо, уткнувшись носом в шею.

У меня перехватило дыхание. Задыхаясь от нахлынувшей, распирающей грудь любви к своему ребёнку, я прижался губами к её тёплой, пахнущей детским шампунем макушке:

— Тогда мне придётся через пятнадцать минут бежать бегом за машиной дяди Серёжи.

Алиса откинула голову и посмотрела мне прямо в глаза — строго, без тени детской дурашливости.

— Честно-честно?

— Честно-честно.

— И так будет всегда?

— И так будет всегда, — подтвердил я.

Она смотрела на меня глазами моей Лены. Эти огромные тёмные глаза просвечивали меня насквозь, как рентген: на честность, на фальшь, на чистую правду. Соврать под таким взглядом было немыслимо.

А потом уголки её губ тронула хитрая улыбка, и напряжение спало.

— Ну... тогда ладно, — смилостивилась она и вздохнула совсем не по-детски. — Можешь немножко поскучать. А то ты нам с бабушкой поначалу только мешать будешь. Но потом обязательно приезжай!

— Хорошо, любимая, — улыбнулся я, едва удерживая подступивший к горлу ком. — Обязательно приеду.

Я помахал вслед бронированному «мерседесу», за которым, прижимаясь к самому бамперу, пристроился чёрный «Гранд Чероки» сопровождения. Кортеж вылетел за высокие ворота и растаял, а я остался один.

Я повернулся и медленно вошёл в дом. Без Лисёнка он стал не просто пустым — мёртвым, звенящим, сквозящим ледяной тоской.

Я поднялся в комнату Алисы. Постель разобрана, на подушке вмятина, на полу раскрытый альбом с фломастерами. Она рисовала утром и не убрала.

Простоял там, наверное, минуту.

Потом спустился, поднялся к себе, бросил в сумку пару рубашек, костюм, бритву и вышел, не оглядываясь.

Надо перекантоваться у Петра Васильевича. У старика на даче спокойно, надёжно и без лишнего пафоса.

Усевшись на заднее сиденье, я привычно поздоровался с водителем, откинулся на кожаный подголовник и ушёл в свои мысли.

Толком уйти не получилось. Мы не успели даже выехать из переулка на поселковое шоссе, как машина клюнула носом — водитель ударил по тормозам так, что шины взвизгнули. Из-за слепого поворота на бешеной скорости вылетел кортеж: две чёрные представительские иномарки с мигалками и слепящим дальним светом.