Они показали в сторону соседней камеры, с которой я граничил стеной, откуда доносилось лишь тяжёлое ровное дыхание, и захохотали. Смех парней был похож на лай больных собак.

В этот момент тележка подкатила ко мне. Повар уже потянулся к жестяной миске, но его взгляд скользнул по моему лицу, и рука вдруг дрогнула. Он молча отставил жесть, нагнулся и достал глиняную, хоть и потрёпанную, миску. Налил в неё ту же бурду, но показалось, что погуще.

Затем повар сунул мне не один, а два ломтя хлеба и, ко всему прочему, поставил на «кормушку» вторую, маленькую миску, доверху наполненную серой ячневой кашей, от которой в воздух поднимался слабый, но такой манящий запах чеснока и топлёного сала. Но и это было не всё, помимо перечисленного он дал мне ложку, а соседям приходилось есть руками.

Над всей этой роскошью тут же начали кружить мухи. Жирные, наглые, чёрные. Они садились на края мисок, на хлеб, трудились лапками, будто осваивая новые владения.

Волна брезгливости подкатила к горлу. Но я видел, как на эту еду смотрят из соседних камер. Смотрят голодными волчьими глазами. И я понял: здесь нет места брезгливости. Здесь есть место только силе. А сила — это калории.

Я отогнал мух, сел за стол и стал есть. Быстро, не давая мозгу анализировать вкус и консистенцию.

Это было просто топливо.

Один кусок хлеба я съел, запивая похлёбкой. Второй, оглядевшись, зажал в кулаке.

Когда повар ушёл, собрав посуду, и большинство заключённых разбрелись по своим местам в камерах, я просунул руку через прутья и перебросил оставшийся ломоть через проход в камеру к старику.

— На, дед, держи.

Хлеб упал ему на колени. Старик вздрогнул, словно его ударили током.

Он медленно, с недоверием поднял кусок дрожащими костлявыми пальцами. Впалые глаза блеснули во тьме камеры, отражая тусклый свет ночника.

— Спасибо, сынок, — голос был похож на шелест сухих листьев.

Он не стал есть сразу, а порылся в складках своей робы и кинул мне через решётку что-то маленькое и тёмное.

Машинально поймал. В ладони лежала старая потёртая медная пуговица.

— Что это?

— Пуговица, — старик с трудом улыбнулся.

— Зачем? — удивился я.

— За хлеб, — старик ткнул в сторону ломтя. — Не люблю быть должным. Считай, расплатился.

Эта фраза прозвучала так, что я не понял: заплатил дед только за этот кусок, или за все будущие, что я мог бы ему передать.

— Добрый ты. Не место тут доброте. Сгноят её тут.

— Меня, кажется, итак сгноить собираются, — я усмехнулся. — По слухам, я тут и недели не протяну.

Старик жадно, но медленно отламывал маленькие кусочки хлеба и отправлял их в беззубый рот, тщательно пережёвывая.

— Ты… откуда будешь? — спросил он, доев.

— Не помню, — сказал я, решив держаться своей легенды. — Память отшибло. Очнулся в Центральном парке.

— А имя-то своё помнишь?

— Дмитрий.

Старик резко кивнул.

— Ну, Дмитрий, раз имя помнишь — значит, и память к тебе вернётся. Голова — она крепче, чем кажется. Всё наживное забудет, а своё — вспомнит.

В его словах была такая твёрдая и непоколебимая вера, что мне на мгновение и самому захотелось в это поверить.

— Спасибо, — я придвинулся ближе к решётке, понизив голос. — А ты… ты не объяснишь, что это за место такое? Все шепчут «рудники», «плаха»… А я, как дурак, ничего не понимаю.

Старик тихо откашлялся, оглядевшись по сторонам.

— Это, сынок, не тюрьма, — так же тихо начал он. — Это следственный изолятор при городовом управлении. Сюда сажают тех, кого судить будут. А суд здесь скорый. Отсюда только два пути.

Он поднял дрожащий палец с кривым жёлтым ногтем.

— Первый — на плаху. За особо тяжкие. Второй… — он тяжело вздохнул, — на рудники. И рудники те, скажу я тебе, зачастую хуже плахи. Плаха — это раз, и готово. А на рудниках… там смерть медленная. От камня в лёгких, от истощения, от побоев надсмотрщика, ну и от монстров…

— И долго там… живут? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Старик горько усмехнулся.

— Смотря какой срок дадут. Год — шанс есть, крепкий мужик может выдюжить. Два года — это уже пятьдесят на пятьдесят. Кости сломаешь, здоровье угробишь, но, глядишь, выползешь. А вот три года и больше… — он покачал головой, — с имперских рудников живым ещё никто не возвращался. Ни один. Там не люди работают, там дрова. Человеческие дрова. Пока не сгорят дотла.

— Заткнись, старый хрыч! — вдруг рявкнул из темноты один из «шестёрок». — Ишь, разболтался! Да и твоему кормильцу, я гляжу, ночевать не охота? Может, ему про соседа расскажешь? Как он по ночам в гости ходит!

Старик испуганно замолк, снова втянул голову в плечи и уткнулся подбородком в грудь, словно пытаясь стать невидимым.

Но я уже услышал главное. Плаха или рудники. Быстрая смерть или медленная. Выбора, по сути, не было. Нужно искать третий путь.

Наступила ночь.

На весь коридор громко храпел дежурный, из камер доносился шёпот. От окна сильно сквозило. Накрылся простынёй и, к своему удивлению, почти мгновенно провалился в сон.

Мне снилось, что я стою среди каких-то руин под небом цвета ядовито-зелёного янтаря. Но почему-то не могу пошевелиться. Передо мной, в роскошных одеждах, ходил молодой человек с надменно поднятым подбородком. Его пальцы были унизаны перстнями, на запястье виднелась татуировка, а взгляд прожигал меня насквозь.

Внезапно в моей голове что-то дрогнуло. Я почувствовал чужое, скользкое и настойчивое присутствие. Оно пыталось влезть в моё сознание, раздвинуть мысли, словно завесу, и заглянуть внутрь. Давление нарастало, грозя раздавить мою волю.

Но мозг, натренированный за десятилетия выдерживать информационные атаки рекламы, соцсетей, спама и прочего мусора, среагировал на удивление спокойно.

Я не стал сопротивляться в лоб.

Вместо этого мысленно возвёл стену. Не монолитную, а состоящую из миллионов обрывков чужих песен, рекламных слоганов, цитат из книг и фильмов, белого шума телевизионных помех. Хаотичный и бессмысленный поток данных, в котором тонула любая логика.

Наваждение отступило. Лицо незнакомца исказилось от изумления и ярости.

Потом давление повторилось, но результат был тем же. Я напевал себе под нос прошлогодние хиты, вспоминая рожи артистов с новогоднего огонька.

— Твой разум… Он как крепость, построенная из чужих мыслей! — недовольно прошипел парень.

— А тебе не кажется, что ломиться в чужую голову без стука — дурной тон? Или тебя не воспитывали в детстве? — огрызнулся я, чувствуя странную усталость.

Незнакомец отшатнулся, будто я плюнул ему в лицо.

Его надменность дала трещину, обнажив растерянность.

Я сделал шаг вперёд.

Он, не ожидая такого, инстинктивно отступил. А я не был больше скован по рукам и ногам, захотелось изучить свой необычный сон.

— Эй, куда же ты? Только что был таким настойчивым, — я ухмыльнулся, и тут в моей голове всплыл первый попавшийся рекламный слоган. — «Бери от жизни всё!» Или вот: «Не дай себе засохнуть!» Как тебе?

Я продолжил наступать, а молодой человек пятился, спотыкаясь о развалины. Его глаза округлились от неподдельного ужаса. Это был уже не охотник, а загнанный зверь, столкнувшийся с чем-то необъяснимым.

— Что… что это за слова? Какая белиберда! — выдохнул он.

— Это, дружок, культура, — пафосно провозгласил я и, вспомнив старый хит, начал напевать:

— «Бегу по тропинке, в голове ля-ля-ля!»

Его лицо перекосилось. Парень зажал уши, но это не помогало. Песня лилась прямо из моего сознания.

— Прекрати! Это колдовство!

— Да ладно тебе, «голубой вагон бежит, качается», — перешёл я на другую и продолжил наступать. — «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает!».

Незнакомец, окончательно потеряв самообладание, развернулся и бросился бежать по залу руин, спотыкаясь о камни и сбиваясь с ног. Его элегантные одежды цеплялись за несуществующие выступы.