— Ничего. Пустоту и досаду на себя.

— Уже неплохо.

Катя задумчиво прокрутила стаканчик в пальцах и посмотрела на меня своими светлыми глазами.

— Знаешь, Игорь, что я тебе скажу? Ты сейчас сидишь и себя жалеешь. А тебе, между прочим, дико повезло.

— В чём это? — буркнул я. — В том, что меня посчитали неудачником и указали на дверь?

— Именно.

— Спасибо.

— Да ты послушай. — Она подалась вперёд. — Тебе повезло, что у тебя нет больших денег.

Я хмыкнул.

— Ну-ка.

— Представь, что ты богат. Очень богат, миллионы. — Она говорила спокойно и уверенно, как человек, который эту мысль уже обдумывал раньше. — И вот появляется рядом женщина. Хорошая, ласковая, с твоей дочкой играет, пироги печёт. И ты никогда, слышишь, никогда в жизни не будешь знать наверняка, зачем она здесь. Ты будешь смотреть на неё и думать: она со мной или с моими счетами? Она терпит моего ребёнка или любит? И проверить это невозможно, потому что деньги отравляют всё.

Она поставила стакан на подлокотник.

— А тебе твоя Марина показала своё настоящее лицо сразу. На берегу. За один вечер и совершенно бесплатно. Потому что решила, что с тебя взять нечего. — Катя пожала плечами. — Вот и считай: твоя бедность сэкономила тебе лет пять жизни. И, между прочим, детство твоей дочери.

Я смотрел на эту девчонку — и внутри у меня всё переворачивалось от абсолютно ядовитой иронии.

Милая моя Катя.

Если бы ты только знала, до чего ты права.

И в чём именно моё проклятие.

У меня есть эти деньги. Много. Столько, что можно купить весь этот самолёт вместе с экипажем. И я уже одиннадцать лет пытаюсь превратить их в броню, а получается клетка. С охраной на воротах, с камерами по периметру и с ребёнком, который растёт за забором и не знает соседских детей.

Но вслух я только вздохнул.

— Спасибо, Катя. Из тебя правда выйдет хороший психолог.

— Ага, — она горько усмехнулась, опустив взгляд в свой стаканчик. — Если доучусь.

— Почему? — переспросил я. — Четвёртый курс же, финишная прямая.

— В прямом смысле. Это мой последний рейс, Игорь. Прилетим в Москву — и под списание. Меня увольняют. Официально — «неудобный график для студента-очника, авиакомпании нужны постоянные кадры».

— Подожди, — я нахмурился. — А как ты до четвёртого курса доучилась, работая в том же самом графике? Раньше они этого не замечали?

Катя молча кивнула, глядя куда-то в темноту прохода между креслами. Помолчала пару секунд, собираясь с духом, а потом посмотрела на меня.

— Вообще-то у психологов есть железное правило: не притаскивать свои проблемы в сеанс с клиентом. Но если честно... мне и самой сейчас выговориться надо. До тошноты.

Она отвернулась к окну и быстрым, коротким движением руки смахнула с щеки одинокую, вспыхнувшую в полумраке слезу. В этом не было никакой картинности или драмы — просто прорвало взрослую, злую обиду.

— У меня был парень. Познакомились ещё при поступлении. Он из этих... из «золотых». Семья богатая, известная, связей выше крыши. И сначала всё было идеально. С его мамой мы вообще стали почти как подружки. Она во мне души не чаяла, везде за собой таскала, про свадьбу твердила, платье мне уже присматривала... Она же, кстати, и устроила меня сюда, в авиакомпанию. У неё подруга в руководстве, так что на мои сессии и накладки по учёбе закрывали глаза.

Она сделала паузу, выдохнула через сжатые зубы и продолжения с горькой, сухой иронией:

— Я не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Наверное, потому что ты искренне всё выложил, без этой дурацкой мужской спеси... В общем, за пару месяцев до свадьбы я узнала, что мой благоверный мне спокойно и системно изменяет. С двумя сразу. Когда я это выяснила, меня просто скрутило. Я собрала вещи, отдала кольцо и разорвала помолвку.

Катя перевела на меня взгляд, и в её глазах заплясали злые огоньки:

— И знаешь, кто прилетел ко мне первой? Его мамаша. И вместо того чтобы хотя бы ради приличия извиниться за своего кобеля, она устроила мне настоящий погром. Наорала, обозвала неблагодарной дрянью. Заявила, что я деревня, не ценю такого счастья и выламываюсь. А напоследок добавила, что раз я такая гордая, то и в авиакомпании мне делать нечего — она лично позаботится, чтобы меня выперли без права восстановления. И слово своё сдержала. Увольняют со свистом. Ничего не напоминает?

Она горько, криво улыбнулась:

— Так что про «честность и отсутствие денег» я тебе не из учебников рассказывала, Игорь. На своей шкуре прошла. Если у людей есть власть и бабки, они сначала делают из тебя ручную игрушку, а стоит показать зубы — просто вышвыривают на мороз.

— Хотел бы я сказать, что мне жаль, — тихо произнёс я, глядя на неё. — Но если честно, Кать, тут тебе повезло ещё больше, чем мне. Ты дёшево отделалась.

— Конечно... — она горько усмехнулась, качнув головой. — Вот только мне сейчас ужасно, до дрожи хочется доказать этому дураку и его мамочке, что я сама чего-то стою. Что я могу добиться всего без их милостей. А получается... получается, что без его мамы и её звонков я никто? Что я даже на паршивой работе удержаться не могу?

— А другая работа? — спросил я.

— Наверное, буду искать, — вздохнула она, опустив плечи. — Куда деваться? За учёбу платить надо, за жильё надо... Пойду по объявлениям, может, зацеплюсь где-нибудь.

Мне стало её безумно жаль. Настоящей, человеческой жаль. Молодая, ослепительно красивая и чертовски умная девчонка, которой сломали первые самостоятельные шаги только за то, что у неё оказались гордость и стержень. Она не стала терпеть измены и вытирать сопли ради чужих связей, а её за это просто выбросили на улицу, перекрыв кислород.

Я посмотрел на её опущенные плечи, потом на Серёгу, сладко сопевшего в соседнем кресле, и принятое решение пришло само собой.

— Слушай, Кать... — я подался вперёд. — Я ничего не могу обещать на сто процентов, но дай мне свои контакты. Телефон, адрес — что есть. Нам на фирму в Москве как раз нужен толковый человек. Хотя бы секретарём на подмену или в архив. Ты как вообще с оргтехникой? С компьютерами, факсами, документами?

Загоревшаяся было в её глазах надежда тут же погасла, уступив место неожиданному испугу. Катя резко отдёрнула руку, в которой уже сжимала обрывок бумажной салфетки со своими данными, и отшатнулась к противоположному креслу.

— Нет... — она качнула головой, нахмурившись, и в её голосе снова прорезался тот самый строгий академический тон. — Нет, это неправильно. И совершенно неэтично. Понимаешь? Получается, что я воспользовалась твоим тяжелым эмоциональным состоянием, применила профессиональные психотерапевтические навыки и выгадала для себя личную пользу. Нас за такое на факультете с потрохами бы съели. Это нарушение всех этических норм!

Я посмотрел на неё с лёгкой, доброй усмешкой и чуточку подался вперёд, разводя руками.

— Катя, — мягко перебил я ее. — Каких ещё «навыков»? Какая выгода? Давай без этой твоей институтской казуистики. Мы подписывали с тобой договор на оказание платным психологических услуг? Нет. Прайс-лист ты мне перед носом вывешивала? Не видел. Оплаты не было, формального сеанса — тоже. Мы просто двое застрявших в ночи пассажиров, которые выпили по чашке кофе и по-человечески поговорили за жизнь.

Она замерла, недоверчиво разглядывая меня, а я продолжал, размеренно и спокойно:

— А раз никакого договора не было, то я абсолютно свободен в своих решениях и имею полное право распоряжаться своими ресурсами так, как считаю нужным. Ты выслушала меня, я выслушал тебя. Если я могу помочь девчонке, которую несправедливо выбросили на улицу, я это сделаю. Так что забудь про этику и выгоду. Считай, что это проходит по категории обычной дружеской признательности. Бери бумагу и пиши номер.

Катя несколько секунд молча смотрела на меня, слегка прищурив светлые глаза, а затем её губы тронула теплая, сдерживаемая улыбка.

— А ты точно менеджер среднего звена? — тихо спросила она с лёгким прищуром. — Говоришь так, будто привык руководить как минимум отделом. Или армией.