Проснулся только когда входная дверь гулко хлопнула. Глянул на часы — утро было безнадежно потеряно. Ни английский повторить, ни отжаться. Чёрт. И почему не поставил будильник?

Хотя — понятно почему. Пришёл поздно. Полночи кошмары мучили. Лёг под утро.

Ладно. Лишний час сна — тоже ресурс. Злиться на себя смысла нет. Зафиксировал, идём дальше.

Наскоро бухнул в тарелку вчерашней гречки, залил холодным молоком, закинул сверху три пирожка с рисом, яйцом и луком — бабуля напекла. Умница.

Сверяясь с расписанием, начал кидать книжки в дипломат. Уродский пластиковый сундук — не сумка, а портативный гроб для учебников. Но свои плюсы есть: книги лежат ровно, не мнутся, тетради не рвутся.

Открыл ящик, где заначка и домашние тетради.

И наткнулся взглядом на пачку японских фломастеров.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пластиковый пенал. Яркая переливчатая вставка — радуга над горой Фудзи, мелкие буквы, которые я не читаю, но которые всегда казались красивыми.

Привет из прошлого.

Я помнил, как их покупал. В «той» жизни полгода экономил на школьных обедах — брал только стакан компота и булочку за три копейки, остальное откладывал. Хотел подарить Ленке на 8 Марта. Продумывал, как скажу, что именно скажу. Репетировал перед зеркалом — дурак малолетний.

Потом постеснялся. Засунул с глаз подальше. 8 Марта прошло. Ленка получила от кого-то гвоздики и ни о чём не догадалась.

Я усмехнулся своей тогдашней наивности. Тогда казалось, что самое страшное в жизни — это не суметь подарить фломастеры.

Закинул пачку в дипломат. Пригодятся. У нас с Ленкой теперь совсем другой разговор.

Вылетел из подъезда, завернул за угол на полном ходу — и чуть не сбил её.

Ленка стояла, нахохлившись, как замёрзший воробей.

— Ну ты и спать, Пахомов! — буркнула она вместо приветствия. — Брат твой ещё минут десять назад прошёл.

Мордашка у неё была помятая, но выглядела она всё равно неплохо. Благородная бледность шла ей — придавала какую-то драматическую утончённость,

— Здорово, алкоголик, — усмехнулся я. — Если совсем плохо — можем подняться. Родителей нет, похмелю по-быстрому.

Ленка позеленела. Замотала головой так интенсивно, будто я предложил ей прыгнуть с крыши.

— Понял, — кивнул я, шагая в сторону школы. — Вчерашний коктейль — штука убойная. Башка трещит, сам чувствую. Но утро есть утро. Цена, Лен. Как и всё остальное в жизни.

— Слушай, Пахомов, не борзей! — Ленка резко остановилась, набрав в грудь воздуха. — Если я вчера и... и если я тут стою как дура и тебя жду — это ещё ничего не значит!

Я смотрел на неё и невольно улыбался. Красивые девчонки никогда не извиняются первыми. Зачем, если мир и так подстраивается. До поры.

— Так, Лен, опаздываем. Если что хотела сказать — говори. Или пошли уже.

— Да пошёл ты, Пахомов!

Она развернулась и бодро зашагала к школе.

Я перешёл дорогу и пошёл параллельно — по другому тротуару, на расстоянии.Зачем объяснять.

— Пахомов, ты чего так медленно тащишься?

Я обернулся.

Юля. Та самая, которая в своё время просветила меня насчёт англичанки- репетитора .

Догоняла меня мелкими быстрыми шажками, портфель подпрыгивал на плече. Щёки розовые от холода, очки слегка запотели — только что из тепла.

— О, привет, Юль. Да, утро не задалось.

Я покосился на удаляющуюся спину Ленки. Прибавил шагу.

— Слушай, — сказала Юля, пристраиваясь рядом. — Я насчёт репетиторства. Ты не сердись на маму. Она сказала — даже узнавать не будет.

— Да брось. Всё нормально. Я уже другие варианты нашёл.

— Правда? — она бросила на меня быстрый взгляд поверх очков. — Ну и слава богу.

Помолчали. Потом она всё-таки добавила — видно, её эта тема не отпускала:

— Понимаешь, тут же всё по знакомству. А репетитор — это ж деньги.. Мама говорит, это как бы незаконно. Она связываться не хочет.

Я кивнул.

— Правильно не хочет. С таких вещей у серьёзных людей серьёзные неприятности бывают. Мама твоя умная.

— Она в горисполкоме работает. Много слышит.

Я кивнул ещё раз. Мамы в горисполкоме в 85-м — это хороший компас. Даже если пока непонятно, куда он показывает.

Мы шли молча секунд десять. Потом я спросил — просто чтобы заполнить паузу, а может, потому что глаголы в голове не шли:

— Юль, объясни. Зачем они везде суют это «it»? «It is raining». Дождь идёт — и всё. Зачем «it»? Что за подлежащее, которое ничего не значит?

Юля остановилась. Посмотрела на меня с лёгким удивлением. Потом засмеялась — коротко, искренне.

— Учительница говорит — не ищи логику. У них так принято, у нас — иначе. Запоминай как есть.

— А ты сама как думаешь?

Она на секунду задумалась. Очки съехали на кончик носа — поправила.

— Ну... они, наверное, любят, чтоб у предложения всегда что-то было в начале. А у нас и без начала нормально — «Дождь идёт», и всё понятно. Языки просто разные.

— Логично.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать, — как смотрят люди, которые слышат от тебя что-то чуть более взрослое, чем ожидали.

— Странный ты, Пахомов.

— Все так говорят.

— Все — это кто?

— Неважно. Куча народу.

Она фыркнула. Не стала допытываться.

Мы шли и разговаривали. Про английский. Про то, правда ли в немецком ещё сложнее — Юля уверяла, что правда, у них там артикли три, и каждый по шесть форм. Про то, можно ли вообще выучить язык, не побывав в той стране.

Юля говорила коротко и по делу. Не красовалась, не набивала цену. Из тех, кто сначала думает, потом открывает рот.

С ней было хорошо идти. Не надо ничего держать — ни позу, ни дистанцию, ни лицо. Лена — это спектакль. С Леной всегда сцена, всегда публика, всегда свет рампы. А с Юлей — просто дорога в школу.

Я не заметил, как кончились дворы, потом перекрёсток, и мы уже у школы.

Звонок ударил резко,

Мы переглянулись — и рванули бегом.

Про Ленку я вспомнил только у дверей класса.

Она стояла там, прислонившись к стене, — с видом человека, который давно всё понял, смирился и теперь молча ждёт конца света. Специально ждала. Чтобы я подошёл, увидел, прочувствовал.

Наши взгляды встретились. Она медленно перевела глаза на Юлю. Многозначительно.

А Юля, проходя мимо, махнула мне рукой — быстро, по-свойски, — сказала «пока» и скрылась в своём классе. Лену она не заметила.

Я сделал вид, что не заметил. Вошёл в класс первым, сел, достал тетрадь, открыл на нужной странице.

Вылетая из школы на тренировку, я на ходу лихорадочно шарил по карманам — завалялись ли две копейки? Надо было позвонить Кате из автомата, договориться ещё об одном дополнительном уроке.

Все мысли о репетиторстве вылетели из головы, когда я наткнулся на них.

Возле крыльца стояло трое.

Фофан — тот самый урод, который тряс деньги с мелюзги неделю назад. Лицо, не облагороженное интеллектом ни разу в жизни, светилось самодовольством мелкого хищника,Табаки твою мать.

Рядом — здоровый лоб под два метра, лет двадцати, со взглядом человека, которого жизнь уже хорошо пожевала . Лом. Видимо, старший брат — похож, только крупнее и явно тоже не блещет .

И третий.

Невысокий. Крепкий. Азиатские черты. В нашем городе корейцев хватало, этим никого не удивишь. Но этот выделялся. Взгляд умный, холодный, абсолютно непроницаемый. Хрен ты что прочитаешь по такому лицу. Настоящий покер-фейс.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось быстро-быстро — адреналин разошёлся по телу за секунду. Я мгновенно расставил метки: Фофан — шелупонь, инстинкты без мозгов. Лом — танк, его работа давить массой. А вот кореец — реальная угроза. Тот, кто думает. Тот, кто решает.