Коваленко вбивал в нас простое: если драка неизбежна — никаких разговоров и стоек. Бей первым, бей того, кто опаснее, выводи из строя до того, как он поймёт, что началось.

Опаснее всех был тот, что у Славы, — самый крупный. С него и надо было начинать. Но он стоял дальше всех, а ближе ко мне был тот, что держал девчонку. Выбор за меня сделала ситуация.

Я выдохнул и шагнул из темноты.

Первым меня учуял фуфаечник у Славы.

— Слышь, городско-ой, — лениво протянул он, поворачиваясь. — Ты чего тут заб...

Договорить я ему не дал — не из вежливости, а потому что время работало против меня. Рванул вперёд, разрывая дистанцию, и левой коротко, без замаха, вбил ему кулаком в горло.

Думал — готов. Не тут-то было.

Шея у деревенского оказалась бычьей, налитой. Удар пришёлся чуть выше, чем надо, — он захрипел, отшатнулся, схватился за горло, но устоял. И тут же, вслепую, наотмашь, отмахнулся кулаком. Я не успел уйти полностью — кулак вскользь зацепил скулу, в глазах полыхнуло белым, голову мотнуло в сторону. Здоровый, гад. Бьёт как молотом.

Я качнулся назад, сглотнул кровь, и второй раз ударил уже наверняка — короткий, злой тычок точно в кадык. Вот теперь пошло. Фуфаечник сложился, осел на колени в грязь, хватая ртом воздух, как рыба.

Один. Голова гудела. И двое других уже всё поняли.

— Колян! — рявкнул тот, что держал девчонку, отшвырнул её в сторону и кинулся на меня.

Этот был быстрее, чем я ждал. Налетел с ходу, попытался обхватить, повалить, задавить весом — деревенская борьба, без техники, но с дурной силой. Мы сцепились, я почувствовал, как меня кренит назад, ноги поехали по жиже. Падать на спину под него нельзя — задавит, забьёт. В последний момент я поймал равновесие, поддел его опорную ногу — то самое, что Коваленко гонял до тошноты, — и швырнул через бедро. Он грохнулся в грязь, но цепко, падая, утянул меня за собой.

Мы покатились по холодной жиже. Он оказался сверху, навалился, потянулся короткими толстыми пальцами к моему горлу. Воняло перегаром и луком. Я успел подбить подбородок предплечьем, упёрся, и коротко, снизу, дважды ударил его кулаком в висок. Хватка ослабла. Я сбросил его, перекатился, поднялся на колено — и добил локтем сверху, в челюсть. Клацнули зубы. Обмяк.

Двое. Я тяжело дышал, по лицу текло — не понять, грязь или кровь. Колени дрожали от напряжения.

Остался коренастый — тот, что в кирзачах. И этот не растерялся и не побежал. Наоборот. Пока я возился в грязи со вторым, он успел подобрать что-то с земли — короткий деревянный кол, обломок жерди от забора. Держал низко, у бедра, не размахивал. Не дилетант. Видать, не первая драка.

— Ну давай, городской, — хрипло выдохнул он, надвигаясь. — Иди сюда.

Вот это было плохо. Я уставший, побитый, в скользкой жиже под ногами, а у него палка и ясная голова. Деревянный кол — это не нож, им не порежешься, но по голове прилетит — и всё, погас свет.

Он ткнул колом вперёд, проверяя. Я отскочил, поскользнулся, едва не сел в грязь. Он сразу поймал момент, шагнул и хлестнул колом сбоку, в голову. Я успел только вскинуть левую руку — приняв удар на предплечье. Боль прошила до плеча, рука онемела. Хорошо, что не висок.

Терпеть это дальше было нельзя — вторую такую плюху я могу и не поймать. Когда он замахнулся в третий раз, я не стал уходить. Шагнул внутрь, навстречу, в самый замах — туда, где палка ещё не набрала силу. Левым, ноющим предплечьем заблокировал его руку у локтя, а правой со всей оставшейся злостью вбил кулак ему в солнечное сплетение. Он ухнул, воздух вышел со свистом. Кол выпал. Я тут же добавил коленом снизу — он переломился пополам и рухнул лицом в холодную жижу.

Всё.

Я стоял посреди трёх тел в грязи, шатаясь, хватая ртом сырой ночной воздух. Левая рука висела плетью и наливалась тупой болью, скула горела, во рту — солёный привкус. Никакой это был не балет и не показательное выступление. Грязная, тяжёлая, мокрая возня, в которой я еле выгреб. Будь их четверо — или будь они трезвее — неизвестно ещё, чем бы оно кончилось.

Вот тебе и «профессионал». Чехов Чеховом, а три здоровых мужика — это три здоровых мужика.

— Эй... ты как? — я, отдуваясь, подошёл к девчонке, замершей у стены.

Её колотило. Она прижимала к себе разорванную куртку и смотрела на меня огромными, полными ужаса глазами — и непонятно было, кого она сейчас боится больше: тех троих или меня.

— С-спасибо... — едва слышно выдавила она.

— Хватай Славу и в барак. Бегом. Оля там ждёт, запритесь изнутри.

Они, поддерживая друг друга, заковыляли в туман.

Я проводил их взглядом и медленно повернулся к трём мычащим в грязи телам. Левая рука болела. Где-то вдалеке, со стороны лагеря, уже разгорался переполох — Оля своё дело сделала, голоса, топот, мелькнул свет фонаря.

Я сел прямо в грязь рядом с поверженными и устало прикрыл глаза.

Адреналин уходил, и накатывала запоздалая дрожь. Я только что чуть не убил девочку спросонья, потом еле-еле уделал троих и сам чудом цел. И самое поганое — внутри было не отвращение. Внутри было то самое нехорошее, ровное удовлетворение. Будто организм наконец дорвался до того, по чему скучал.

«Вот это, Игорь, и есть твоя главная проблема, — устало подумал я, баюкая ноющую руку. — Не КГБ. Не деревенские. А то, что тебе, оказывается, этого не хватало».

....Я лежал на скрипучей панцирной койке пустого дневного барака и лениво плевал в дощатый потолок. Хорошо.

Три дня законного освобождения от трудового фронта. Местный колхозный фельдшер, перепуганный масштабами ночного ЧП, выписал мне их без лишних разговоров. Руководство лагеря вообще хотело от греха подальше отправить меня в больницу в Биробиджан — обследовать «сотрясённую» в бою голову. Но я отказался: на кой мне сдалась унылая районная больничка с запахом хлорки и казённой кашей. Руки-ноги целы, рёбра немного поныли и перестали, левое предплечье после того кола ещё наливалось тугим синяком, но кость цела. Отлежаться в бараке — самый идеальный вариант.

Эх, сейчас бы сюда компьютер из будущего. Полежать, кино посмотреть, в интернете полазить. Но в этом сером восемьдесят шестом прапрадедушка современного интернета только-только делал первые несмелые шаги в закрытых военных лабораториях США.

Нормальных книг в лагере тоже не нашлось. От скуки я снова взял учебник английского. Но сколько можно его зубрить? Попытался мысленно составлять сложные диалоги на бизнес-темы, но мысли предательски уплывали в сторону. К Ленке.

А думать о ней сейчас было по-настоящему больно. Безответные письма, холодный новогодний звонок. Тяжело, конечно. Хотя умом-то я понимал: всему есть начало и конец. Тем более в этом возрасте, когда чувства вспыхивают и так же быстро прогорают. Год разлуки в шестнадцать лет — это целая вечность. Девочки не ждут. Особенно когда парень исчезает невесть куда, в какой-то закрытый интернат под Москвой, и шлёт оттуда сухие, прошедшие через цензуру письма.

И ведь не сказать, что я был наивным мальчиком. За моими плечами — целая прожитая жизнь, я повидал, как гаснет любовь, во всех её видах и оттенках. Я знал эту механику наизусть.

И всё равно — поверил. Купился, как пацан. Размечтался о её хрустальных замках, о том, как она будет ждать, как всё у нас сложится. Прямо по Пушкину:

«Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Вот уж точно. Седая голова на молодых плечах, а попался на ту же удочку, что и любой сопляк.

Ладно. Всё это лирика. Сопли и розовый туман. Мне семнадцать, на кой чёрт мне сейчас вся эта душевная маета? Тем более вокруг — натуральный цветник. Молоденькие студентки, кровь с молоком, на любой вкус и цвет. Иная так стрельнёт глазами через картофельную борозду, что хоть прямо в мешок с картошкой падай.

Вот только весь этот цветник меня почему-то совершенно не трогал. Скользил взглядом — красиво, да. И мимо. Ни одна не цепляла по-настоящему.

А тянуло к ней. К той самой, далёкой, холодной, молчащей. Которая, наверное, давно гуляет под ручку с каким-нибудь правильным хабаровским мальчиком и думать про меня забыла.