Марина на визитах к себе не настаивала. По её притихшему, виду и по тому, как она периодически прятала глаза, я прекрасно понимал: дома её мамаша вовсю выпиливала дочке мозг на мой счёт. Тема «малолетки-выскочки без перспектив, который из-за которого Марина перестала общаться с перспективным юношей» (а тот, как назло, оказался из влиятельной и блатной семьи, что в Союзе ценилось выше любых личных качеств) наверняка поднималась за семейным чаем ежедневно и с особым цинизмом.

— Игорь, ты чего замолчал? — Марина заглянула мне в лицо, слегка потянув за руку. — Опять в своих мыслях витаешь? Ты последнее время какой-то замороженный. В институте всё нормально? И вообще... — она запнулась, отвела глаза, но тут же упрямо вскинула голову: — Мне тут девчонки с твоего потока сказали, что видели тебя в коридоре. С какой-то взрослой блондинкой. Сидели рядышком, ворковали. Кто такая?

Ах вот оно что.

Я мысленно усмехнулся. Ну конечно. Марина — местная звезда, дочь декана, её тут каждая собака знает. Достаточно было кому-то из первокурсниц углядеть меня на банкетке с Сазоновой — и сарафанное радио донесло до Марины в тот же день. Ещё и приукрасив по дороге.

Вот тебе и «незаметная встреча в коридоре». Я ведь ровно об этом Сазоновой и говорил — что меня тут знает половина вуза, что любой донесёт. Как в воду глядел. Только донесли не декану, а сразу Марине. Пока — Марине.

Врать в лоб было нельзя. Марина умная, наблюдательная, будущий врач — грубую ложь она считает мгновенно и вцепится намертво. Значит, надо не отпираться, а дать правду. Ту её часть, которую можно.

— А, эта, — я пожал плечами максимально буднично. — Была такая. Наталья, кажется. С кафедры иностранных языков, из педа. Их к нам иногда присылают — программы стыковать.

— Из педа? — Марина прищурилась. — А с тобой-то она чего ворковала?

— Английский, — я развёл руками. — Ты же знаешь, мне язык позарез подтянуть надо, а Катя меня бросила. Вот я к ней и подкатил — узнать, не возьмётся ли порепетиторствовать недорого. Она и объясняла: где, когда, почём. Вот и весь «флирт».

Я специально не стал отрицать сам факт встречи — отрицать очевидное глупо. Наоборот, признал, но обесценил содержание: сухое дело, английский, деньги. Скучно. Ревновать не к чему.

Марина испытующе смотрела на меня пару секунд. Потом чуть расслабилась, но добивать не перестала:

— И дорого твоя блондинка берёт за... английский?

— Дороже, чем я потяну, — честно вздохнул я. И это была чистая правда — Контора за свои «уроки» брала не деньгами. — Так что грызть язык придётся самому. По ночам, со словарём.

— Вот и грызи, — Марина фыркнула, но в голосе уже проскользнуло облегчение. Она прижалась к моему плечу. — А то развелось репетиторш ростом под потолок и с ногами от ушей. Знаю я это «репетиторство».

— Ревнуешь, — я улыбнулся, притянув её за талию.

— Ещё чего, — она гордо вздёрнула нос. Помолчала. И тихо добавила, уже без гонора: — Просто ты и так вечно где-то не тут. То в институте пропадаешь, то в мыслях своих. А теперь ещё блондинки. Мне иногда кажется, что я тебя всё время с кем-то делю.

Вот этот укол попал точнее, чем она думала. Слишком уж похоже на то, что мне не так давно бросила в лицо другая. «С тобой невозможно просто быть, ты всегда не здесь».

Я хотел ответить что-то тёплое, успокаивающее. Но не успел.

— Слышь! Стой! — раздался за спиной резкий, наглый голос.

Я обернулся. По дорожке за нами быстрым шагом догонял парень. Типичный представитель местной шпаны, косящий под блатного: широкие вихляющие «шторы», чёрная «аляска», трикотажная шапка, натянутая на самый лоб, и импортный мохеровый шарф на шее — особый шик рабочих окраин восемьдесят шестого.

— Слышь, ты, отойдём на пару слов, — процедил он сквозь зубы, сплюнув на жёлтые листья. — Побазарить надо.

Мы стояли метрах в пятидесяти от входа в парк. Стоило повернуть голову — и сквозь голые ветки уже виднелись окна моей новой коммунальной комнаты в сталинке напротив. Вот же, у самого порога подловил.

— Чего надо? — я медленно развернулся, левой рукой пытаясь оттеснить Марину себе за спину.

Но мой «воробей» вдруг проявил характер. Марина, вместо того чтобы спрятаться, шагнула вперёд, гневно сверкнув тёмными глазами:

— Что тебе нужно?! Иди отсюда, пока милицию не позвали!

— Шагай, отсюда, не для твоих ушей тёрка, — брезгливо отмахнулся он, не глядя на неё. — А ты, чёрт, стой где стоишь.

— Слышь, ты, чучело, — тихо, вкрадчиво начал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Дома бабушкой командуй. А тут прикрой рот, пока зубы в карман не осыпались.

— Чо-о-о?! — парень захлебнулся от борзости. — Да я тебя сейчас...

И рванул. Но не тупо, с замахом, как деревенские на картошке. Этот бил коротко, снизу, без телеграфа — видно, не первую драку месил по подворотням. Кулак пошёл мне в челюсть быстро и жёстко.

Я качнулся, принял удар вскользь на плечо — но он тут же, не останавливаясь, вбил колено мне в бедро и вцепился в ворот куртки, потащил на себя, норовя свалить. Уличная манера — не боксировать, а завалить и запинать ногами. Мы сцепились, поехали по скользким листьям, каблук пополз по мокрому асфальту.

Захват за ворот — это плохо. Пока он держит, дистанцию не разорвать, бросок чисто не провести. Пришлось сначала сбить хват: короткий, злой удар основанием ладони под подбородок, снизу вверх. Голова у него дёрнулась, пальцы на секунду ослабли — и этой секунды хватило.

Я поймал его руку у запястья, крутанул корпус, подбил бедром. Бросок пошёл — но не картинно. Падая, он зацепил меня за собой, и мы грохнулись вместе, я сверху. Приложился коленом об асфальт так, что в глазах полыхнуло. Плевать.

Оказавшись сверху, я всем весом придавил его руку, вывернул в замок. Но гопник не сдавался — свободной рукой лупил меня по рёбрам, дёргался, норовил достать локтем в лицо, хрипел и матерился. Пришлось коротко, жёстко приложить его затылком об асфальт — сбить дурь. Только после этого он обмяк, и замок сел намертво.

— А-а-а! С-сука, больно! — завыл он, растеряв всю блатную спесь.

Я тяжело дышал. Скула ныла, колено горело, костяшки саднило. Никакого балета — обычная грязная возня в листве. Просто я выгреб быстрее, потому что знал, что делаю, а он нет.

— Больно, — согласился я, сплюнув розовую слюну и не ослабляя хватку. — Будет ещё больнее. Кто послал? Быстро.

— Да пошёл ты!.. — попытался огрызнуться он, силясь вырваться.

— Неправильный ответ.

Я довернул кисть в замке — до сухого хруста на грани.

— А-а-а! Хватит! Хватит!

— Кто послал. Куда меня зовут. Ну.

— Графин! Графин хотел поговорить! — захлёбываясь, выдавил он.

— Кто такой Графин?

— Ты чё, Графина не знаешь?! Он тут... он парк держит!

— Парк он держит, — я невольно усмехнулся, сильнее заламывая кисть. — Чего твоему Графину от меня надо? Резче!

— Не знаю я! Мне сказали привести! — заскулил он. — Там это... Вопила с ним! Вопила тебя заказал! Сказал, ты у него баксы отжал, пятьсот баксов! Они с Графином решили их пополам распилить, а тебя отмудохать по-серьёзному!

Внутри у меня похолодело. Вот оно что. Вопила вернулся на сцену. Решил старый должок закрыть — и подтянул местного авторитета.

— Где они ждут? — я надавил коленом ему на горло. — Быстро.

— За Музкомедией! там где пруды начинаются! — прохрипел он. — Трутся там, ждут, пока я тебя приведу!

— Сколько их?

— Двое! Графин и Вопила! Отпусти руку, больно, с-сука!

Я поднял голову, тяжело переводя дух, и брезгливо вытер разбитую, саднящую ладонь о его же «аляску».

Никакого упоения. Победил — но далась победа не даром: бок ныл от его ударов, отбитое колено горело, во рту стоял солёный привкус. А ведь это был один. Всего один непуганый дурак. Ещё немного — и я бы уже не был так уверен, что выйду сухим.

А там, за Музкомедией, их двое. Вопила и этот Графин. Соваться туда в лоб — глупость чистой воды. За такое в Чехове по голове не гладили. Голова холодная, расчёт простой: одному против двоих идти нельзя. Нужна страховка.