Дитя бездны сделал последний шаг вперёд. Его рука вытянулась, и из ладони вырвался узкий, ослепительно яркий луч фиолетового огня — сконцентрированный, безжалостный, словно остриё копья.

Луч ударил точно в центр морфа, в то место, которое можно было бы назвать его сердцем, если бы у жидкости оно было. Морф закричал — звук был нечеловеческим, а каким‑то глубинным, будто стонали сами океаны крови. Его форма взорвалась мириадами капель, но вместо того, чтобы разлететься, они закружились в вихре, пытаясь снова собраться, отчаянно цепляясь за существование.

И всё же это было бесполезно. Пламя пожирало их одну за другой, пока не осталась лишь тонкая алая дымка, медленно оседающая на почерневшую землю. Ветер подхватил её и унёс прочь, словно стёр последнее напоминание о том, что здесь только что бушевала битва.

Ящер Бездны опустил руку. Его плечи дрогнули, и он на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе почувствовать боль — не только физическую, но и ту, что жила, где‑то глубже, под слоями брони и ярости. Он победил. Но цена этой победы ещё только начинала проявляться в его израненном теле и в тяжести, что легла на сердце.

Он медленно повернулся, оглядывая ящера. Осталось совсем немного, совсем чуть‑чуть — сказать слова, что должны были быть произнесены давным‑давно. Слова, которые копились в груди веками, обрастали коркой молчания, прятались за рычанием и ударами, но теперь рвались наружу.

Открыв пасть, ящер попытался заговорить — и оттуда вырвался лишь слабый хрип. Голосовые связки полностью сгорели, сожжённые собственным пламенем, выжженные дотла в той самой ярости, что и спасла его. Он сжал челюсти, будто пытался удержать эти слова внутри, не дать им рассыпаться в тишине, и снова попробовал — на этот раз не голосом, а всем своим существом.

— Прости… — прошептал он, и даже это едва уловимое движение губ отозвалось в теле новой волной боли. Но он не отступил. — Прости, что сделал тебя таким. Прости, что позволил Бездне подобраться так близко.

Ящер сделал шаг вперёд, и земля под его лапами треснула, словно сама реальность, не выдерживая его веса. Каждый шаг отдавался в теле глухим эхом ран, но он шёл. Не как чудовище, не как воплощение Бездны, а как тот, кто смог вырваться из её хватки.

Придя в себя, быстро начал осматриваться, жадно вглядываясь в каждую тень, будто надеялся, что всё это — лишь наваждение, и сейчас из мрака выступит знакомая фигура, но вокруг царила мёртвая тишина. Ящера Бездны нигде не было. Пламя бездны полностью сожгло его — не осталось ни чешуи, ни когтей, ни даже пепла, который можно было бы сжать в кулаке. Только ровный, пугающе чистый круг на почерневшей земле, будто сама реальность стёрла его из этого мира.

Сжав кулаки до хруста, поднялся на ноги. Колени дрожали, мышцы кричали от напряжения, но я не позволил себе упасть. Запрокинув голову вверх, словно искал в этом тёмном пространстве, каплю надежды. Расправив крылья. Взлетел.

Воздух был густым, пропитанным гарью и чем‑то ещё, горьким и знакомым — запахом битвы, запахом утраты. Крылья рассекали его с глухим, усталым свистом, каждый взмах давался с трудом, но я не сбавлял темп. Я рвался вперёд, к выходу из этой проклятого места.

В голове крутились обрывки фраз, которые он так и не успел сказать. «Прости…» — шептали губы, но ветер срывал это слово, уносил прочь, не давая ему обрести форму. Я пытался удержать в памяти каждую черту лица Диаманды, каждый смех детей, каждую минуту, проведённую рядом с теми, кто ждал его дома. Но чем выше поднимался, тем тоньше становилась эта нить.

Наконец впереди мелькнул просвет — не яркий, не ослепительный, а тусклый, едва заметный, как отблеск далёкого костра в глухой ночи. Я устремился к нему, вкладывая в последние взмахи крыльев всю свою волю, всю свою боль, всю свою надежду.

…

Вернувшись в реальность, неприятное чувство накрыло всё тело — словно тысячи ледяных игл одновременно вонзились в каждую клетку, пробуждая то, что лучше было бы оставить в забытьи. Сейчас на меня смотрели миллионы, а может, и миллиарды глаз — холодные, чужие, изучающие, будто пытались прочесть в моей израненной душе все тайны мироздания. Но меня это особо не беспокоило: не впервой такое ощущать.

Единственное, что сейчас, как паразит, впивалось в мой мозг и не давало осознать себя, — это слово: «Эволюция». Оно пульсировало в висках, отдаваясь глухим эхом, будто сама моя суть шептала мне на ухо свои обещания. Путь падения — это только начало пути к чему‑то могущественному и неизведанному. А божественность — всего лишь конец смертности.

Но идти дальше по этому пути я больше не буду. Это не моя судьба. Не мой путь. Пусть другие ищут величие в разрушении и созидании миров и подчинении стихий.

Я опустил взгляд на окровавленного Бога — на единственного, кто сейчас мог помочь. Всебог находился в крайне плачевном состоянии: его доспехи были рассечены, кожа почернела от внутренней молнии, а в глазах плескалась усталость.

— Всебог. Я хочу отправиться на перерождение. Как это сделать? В награду можешь просить всё что угодно.

Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на удивление.

— Тело. Мне нужно твоё тело — верни мой сосуд!

— Забирай. Мне оно больше ни к чему. — прошептал я, и в этом согласии не было ни капли сожаления. Только облегчение.

Протянув руку, я сделал шаг навстречу. Всебог протянул свою в ответ. Их ладони встретились — и в этот миг пространство вокруг дрогнуло, будто само мироздание замерло, чтобы стать свидетелем этой сделки. Порядок и Хаос, извечные антагонисты, скрепили наш союз своими незримыми печатями, признав его истинным и необратимым.

— Чтобы переродиться, тебе требуется уничтожить божественную основу. Основной осколок от основы вселить в нерождённое существо, лишённое души.

Его слова прозвучали как приговор, но я принял их без колебаний. Это был единственный путь к тому, чего я действительно желал.

Медленно погрузив руку в собственную грудь, я нащупал пульсирующий сгусток света — мою божественную основу. Сжав пальцы, я раскрошил её, не давая себе ни секунды на сомнения.

Приятная лёгкость окутала меня, словно с плеч свалилась гора, которую я нёс целую вечность. Божественная оболочка больше не сдерживала, не тянула вниз, не заставляла быть тем, кем я не хотел быть. Я снова стал свободен — по‑настоящему свободен.

— В следующей жизни мне бы хотелось спокойной и мирной жизни вместе с тобой, моя рыжая птичка. И закрыть для себя путь к божественности. Такая жизнь меня вполне устраивает. — прошептал я, и эти слова, простые и тихие, прозвучали громче любого боевого клича.

Тело ящера обмякло, словно из него вынули сам стержень, удерживающий его в этом мире. Душа полностью покинула сосуд, оставив после себя лишь пустую, но всё ещё величественную оболочку.

Всебог медленно протянул руку к этому телу, но едва коснувшись его, отступил на пару шагов назад. Сила, бурлящая в нём, была слишком велика — ей требовался иной владелец, более прочный, более готовый к такой мощи. Ему попросту не хватило бы сил поглотить её целиком.

Хищная улыбка расползлась по его лицу — не злая, не жестокая, а исполненная триумфа и долгожданного облегчения. Это была та самая сила, которую он искал в бесчисленных перерождениях, та искра, способная разжечь новый огонь в остывающем мире.

— Пришло время двигаться дальше. — произнёс он, и в этих словах прозвучала не угроза, а обещание перемен.

А я… я уже не слышал его. Моя сущность, освобождённая от тяжести божественности, устремлялась вперёд, к новому началу, к тихой жизни, о которой мечтал. Туда, где не будет битв, не будет Бездны, не будет вечного противостояния. Туда, где меня будет ждать рыжая птичка и простое счастье.

…

Спустя 251 год.

Зверогород. Детский дом.

Диаманда методично ухаживала за цветами: аккуратно поливала их тёплой водой на рассвете и бережно вносила удобрения по строгому расписанию. Каждое движение было отточено годами практики — она знала, какой сорт требует больше влаги, а какой предпочитает сухую почву, какие удобрения пробуждают бутоны ранней весной, а какие помогают сохранить цветение до самых заморозков.