Моё временное тело не способно показать всю мою силу и возможности. Оно — лишь бледная тень, ограниченная законами смертного мира. В нём не хватает энергии веры, в нём нет связи с первичными стихиями.

Отразив десяток ударов — каждый из которых мог бы стереть с лица земли целую цивилизацию, — я начал наращивать дистанцию. Пространство между нами растягивалось, как резина: я отступал через измерения, оставляя за собой следы искажённой реальности.

…

Не знаю, сколько времени прошло, но точно знаю одно: по моей морде прилетело свыше тысячи ударов, а точнее 4689. Ящер Бездны не останавливался и не сбавлял темп. Его движения были отточены, как удары молота по наковальне, безжалостные и неумолимые. Проведя пятитысячный удар, ящер бездны остановился. Руки гудели от боли. Они больше не могли бить.

— Прости… — прошептал он.

Стиснув клыки, дитя бездны провëл мощный удар. Завалившись на воображаемую землю, капля крови потекла по морде. Одинокая, как слеза, она медленно стекала вниз, оставляя за собой тонкий алый след.

Собираясь упасть, капля вдруг замерла — словно время для неё остановилось. А потом она резко устремилась вперёд, прямо на врага, разрывая застывший воздух с тихим свистом.

Ящер Бездны прыгнул в сторону, увернувшись от капли с грацией хищника. Пролетев мимо, кровь начала менять форму: сначала расплылась в алое облако, потом сгустилась, обретая очертания фигуры — то ли человека, то ли чудовища, сотканного из теней и багряного света. Это был морф, способный легко манипулировать жидкостью.

— Оставь его. Так лучше для него будет! — произнесла жидкость голосом из недр ада.

— Никогда не думал, что кровь монстра имеет разум, — произнёс холодно ящер бездны, а затем выпустил молнию прямо в красную жидкость.

Попав прямо в морфа, молния не причинила ему ни грамма вреда. Напротив — он словно впитал её, и его очертания стали чётче, насыщеннее, будто каждый вольт делал его сильнее. Алые контуры вспыхнули, и морф растянул «губы» в беззвучном смехе, который я почувствовал скорее кожей, чем услышал.

Создав вокруг себя десяток красных водяных копий, направил их на врага. Они летели, словно самонаводящиеся ракеты, изгибаясь в воздухе, подстраиваясь под каждое движение ящера, преследуя за своею целью, куда бы тот ни повернул. Воздух наполнился свистом рассекаемой материи и запахом озона, смешанным с металлическим привкусом крови.

— Даю последний шанс, Бездна. Оставь носителя в покое. Дай ему пройти эволюцию! Дай стать сильнее всех! — голос морфа теперь звучал не только из жидкости, но и эхом отдавался в груди, заставляя сердце биться в унисон с каждым словом.

В ответ ящер Бездны снова выпустил молнию, и на этот раз она ударила не в морфа, а в сами копья. Они взорвались одновременно, превращаясь в кровавый дождь, который обрушился на землю с глухим шёпотом.

Капли падали на чешую, горячие, словно угли, и оставляли после себя не просто влагу, а странное, почти живое тепло.

— Его ждут дома! Жена, дети, апостолы, друзья, целый мир! — прорычал ящер Бездны, пытаясь достучаться не до морфа, а до ящера.

— Апостолы… — медленно произнёс я, и их фигуры, словно вырезанные из воспоминаний, начали прорисовываться в моём сознании. Я видел их лица, слышал голоса, чувствовал тяжесть их ожиданий и веру, которую они во мне хранили. Их характеры, жесты, даже запах — всё это возвращалось ко мне.

Почувствовав эти изменения, морф взглянул на своего носителя. Он мог спокойно подавлять эмоции и желания, пока был частью организма, но, отделившись, связь ослабла. Морф устремился обратно, его форма исказилась в отчаянном рывке. Терять такой экземпляр было бы преступлением. Творец не любил, когда монстры становятся богами, а следующий шанс мог представиться не скоро — возможно, лишь через десяток веков.

Заметив это, ящер Бездны устремился вперёд, прямо навстречу снарядам, летящим в него. Фиолетовые молнии заиграли на его теле, готовясь встретить атаку в лоб. Влетев, его силуэт слился с бурей из крови и молний, став частью этого хаоса. Морф создал огромную кровавую стену из разных атак — волны жидкости, острые шипы, вихри из алых брызг, — пытаясь остановить ящера любой ценой. Он не мог позволить ящеру Бездны и дальше существовать в этом теле. Каждый удар, каждый всплеск, каждый разряд электричества сплетались в безумный танец разрушения и созидания.

— Вода против меня не работает! — вылетел ящер Бездны, не получив ни капли урона. Его голос гремел, как раскат грома, перекрывая даже свист рассекаемой жидкости. Он влетел на полной скорости прямо в морфа — удар прошёлся точно по его телу, следом ещё один, и ещё… Град атак обрушился на противника, словно молоты, каждый из них отдавался в костях ящера глухим эхом, но он не сбавлял темп.

Хоть кулаки и были разбиты в кровь — кожа лопнула, обнажив рваные раны, а костяшки потемнели от запекшейся алой влаги, — ящер не чувствовал боли. Сейчас она была лишь фоном, приглушённым гулом, неспособным заглушить главное: необходимость привести ящера в чувство, достучаться до него. Но бить жидкость — это совсем другое ощущение. Удары не находили твёрдой опоры, они тонули в податливой массе, будто рушились в бездонную пропасть, теряя всю свою ярость и силу.

— Ящер, вспомни Диаманду! Ту, что несёт огонь жизни в твой мир! Вспомни своих детей, ждущих твоего возвращения! — прорычал он, вкладывая в слова всю ту боль, что копилась в груди веками. Удар под девяносто градусов отправил морфа вверх.

— Аббадон, я одолжу твою силу. — тихо произнёс дитя бездны, и из его пасти вырвалось слабое фиолетовое пламя. Оно мерцало, как светлячок посреди урагана, но в нём таилась такая тяжесть, что воздух вокруг будто сгустился, стал вязким и колючим.

Ящер втянул в себя как можно больше воздуха. Каждый вдох отдавался в груди острой, почти невыносимой тяжестью, будто он поглощал саму суть бездны. А затем выдохнул — и из его глотки вырвалось пламя огромных масштабов. Оно не было оранжево‑золотым, как обычный огонь; это была стихия иного порядка — фиолетово‑чёрная, с прожилками багрового, пульсирующая, словно живое сердце.

Пламя полностью погрузило морфа в свой вихрь, обволакивая его, проникая в каждую каплю, пытаясь сжечь саму суть этой материи. Вокруг закружились вихри жара и холода, воздух задрожал от напряжения, а земля под ногами пошла трещинами, будто сама реальность не выдерживала этой силы.

Пламя бушевало, выжигая воздух до хруста, и в его фиолетово‑багровом вихре морф корчился, теряя чёткие очертания. Его форма то растекалась алыми лентами, то снова собиралась в подобие фигуры — но теперь в ней сквозила неуверенность, будто сама материя сомневалась, стоит ли держаться за эту форму.

— Ты не можешь победить то, что рождено из самого хаоса! — прошипел морф, и голос его уже не гремел, а трещал, как сырые дрова в костре. Капли срывались с его тела и мгновенно испарялись, превращаясь в кровавый пар, который тут же втягивался обратно — он пытался удержать себя, не дать пламени разъесть суть.

Ящер Бездны шагнул вперёд, не сводя глаз с врага. Его кожа покрылась сетью тонких трещин, словно по ней пробегали разряды внутренней грозы, а из ран сочилась не просто кровь, а густая тьма, перемешанная с искрами фиолетового света. Каждый вдох давался ему тяжело, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а осколками воспоминаний.

Морф рванулся вперёд, пытаясь прорваться сквозь пламя, но огонь не давал ему пути. Тогда он изменил тактику: вместо того чтобы атаковать напрямую, он начал распадаться на сотни мелких капель, каждая из которых стремилась просочиться сквозь щели в защите ящера, проникнуть под чешую, добраться до сердца.

Но ящер был готов. Он резко взмахнул рукой, и вокруг него вспыхнул барьер из того же фиолетового пламени — не сплошной, а сотканный из тонких, но невероятно острых языков огня, похожих на лезвия. Капли, коснувшись этого барьера, шипели и сгорали, не успевая собраться в новую форму.

Морф замер, и на мгновение в его текучей форме промелькнуло что‑то похожее на страх. Он попытался собраться в единую фигуру, но пламя уже проникло в его структуру, разъедая связь между каплями.