Как бы то ни было, ей досталась роль Башни, для которой ей требовалось приготовить костюм лебедя.

Решив вести работу над ним поэтапно, Омарейл начала с того, что заказала у придворных портных мягкие белые брюки.

Севастьяна тоже изучала белые наряды, но совсем для других целей.

– Как тебе такое? – Она просунула в узкую щель на уровне журнального столика фотографию, на которой было изображено свадебное платье.

Омарейл несколько секунд бессмысленно смотрела на него, понимая, что это значило, но не до конца осознавая это.

– То есть ты все-таки решилась? Ты выбрала того, кого любишь?

– Я решилась, хотя официальный ответ еще не дан. Но, думаю, это вопрос двух-трех дней. И после этого я стану невестой.

Омарейл поняла, что это – попытка рассказать ей все до того, как это стало официальной новостью.

– Ну и кто он?

– Только ты не нервничай, – сказала вдруг Севастьяна, и Омарейл встала со стула.

– Что? Что значит – не нервничай? Кто он?

Очевидно, слова Севастьяны вызвали не тот эффект, на который она рассчитывала. Поняв это, девушка попыталась сформулировать свою мысль иначе:

– Я хотела сказать… Тебе мой выбор может показаться странным, но когда ты все услышишь, то поймешь, что это лучший вариант.

Несколько секунд Омарейл молчала. Затем она упала в кресло.

– Это Бериот? Это же Бериот, да?

У них было не так много общих знакомых мужского пола. Еще меньше из них годились Севастьяне в мужья – впрочем, по мнению Омарейл, Бериот тоже был не лучшим кандидатом.

Дольвейны были из первых семей, то есть принадлежали одному из семнадцати родов, назначенных приближенными к королевской династии самим Королем Солом. Это выгодная партия для кого угодно, и тем более для Севастьяны, которая хотя и была принцессой по матери, носила фамилию отца – Бенедикт. Бенедикты были знатным родом, но из вторых семей. Поскольку Севастьяне предстояло стать матерью будущих наследников престола, муж ей требовался знатный.

Но… это же был Бериот!

У Омарейл появились неясные подозрения: что-то было нечисто, еще когда она узнала, что Дольвейны часто заходили к Бенедиктам на чай – тогда, в начале лета. Тревожными казались ей и многие случайно оброненные Севастьяной фразы, но она просто не хотела принимать их всерьез.

– Готова выслушать все твои претензии.

– Претензии? – произнесла Омарейл негромко.

– Ну да, претензии к моему выбору.

По голосу она поняла, что Севастьяна была подавлена.

Если говорить откровенно, Омарейл хотела сказать, что считала выбор не самым удачным. Что Бериот, хоть и подходил по многим параметрам, был ужасным занудой. Еще она считала его хитрым и расчетливым человеком, с которым опасно иметь дело. К тому же она сомневалась в его способности к глубоким чувствам, а уж на то, что он мог ответить взаимностью Севастьяне, которая, о, солнце и небо, влюбилась в него, надеяться вообще не приходилось.

И, разумеется, была его мать… породниться с Совалией Дольвейн – сама мысль об этом вызывала у Омарейл спазмы в горле. Более того, она подозревала, что этот брак заключался во многом с ее подачи.

И все же она оставила эти мысли при себе.

– Какие у меня могут быть претензии, Севас? Это твое решение. Тебе же выходить за него замуж, а не мне. Если бы пришлось мне, я бы, наверное, повесилась от тоски. Но ты говоришь, что любишь, а это в корне меняет дело.

– Я знаю, что ты думаешь, будто он скучный, но мне с ним очень интересно! – горячо откликнулась Севастьяна. – Он столько знает. И у него такой необычный взгляд на вещи. С тех пор как мы стали ближе общаться с ним год назад, я взглянула на него другими глазами.

Да, раньше они называли его занудой вместе. Бериот стал часто появляться в Орделионе, когда ему исполнилось двадцать два, Севастьяне тогда было четырнадцать и они с Омарейл иногда хихикали над чопорным, важным «господином Дольвейном». Со временем, как поняла Омарейл, общение Севастьяны и ее будущего жениха свелось к редким случайным встречам во дворце, и, быть может, они виделись на торжественных балах и мероприятиях. Но год назад они стали встречаться достаточно часто. Омарейл сжала зубы, представив, как довольна была Сова.

Принцесса глубоко вздохнула.

– Он неплохой кандидат. Действительно умный. Думаю, с ним есть о чем поговорить. И хитрый. Так что ты будешь в надежных руках.

Омарейл вздохнула еще раз, стараясь скрыть разочарование.

– Просто я почему-то всегда думала, что твой брак будет щемящей душу историей любви, – сказала она, контролируя голос, чтобы в нем не отразились ее истинные чувства.

– Это не один из тех романов, что я приносила тебе тайком, – с улыбкой ответила Севастьяна. – Это жизнь. И, как я говорила тебе, я влюбилась в него, это уже что-то. Это дает хотя бы небольшую надежду на то, что нас ждет счастливое будущее.

Взглянув на стену, которая разделяла их, Омарейл задумчиво спросила:

– А ваше общение с ним… как тебе кажется, как он к тебе относится?

С той стороны послышался тяжелый вздох.

– Я не знаю! – отчаянно воскликнула Севастьяна. – О, я так долго хотела поговорить с тобой об этом, потому что мне просто не с кем это обсудить!

– Погоди, я налью чай! – воскликнула Омарейл и вскочила с места.

Она поспешно подошла к чайнику, что стоял на углях в гостиной, налила себе чашечку, захватила печенье и вернулась на место.

– Ну давай, – произнесла она, вернувшись в свое кресло, – расскажи мне все, что было между тобой и Бериотом.

С той стороны сперва повисла пауза. Затем кто-то прочистил горло. И это была не Севастьяна. Последняя же сдавленно проговорила:

– Омарейл, Бериот говорит, что ему нужно обсудить что-то с тобой. Я, пожалуй, пойду и приду еще позже. Или завтра. – «Или никогда», домыслила Омарейл непроизнесенные слова. – Пока.

Через секунду Омарейл услышала звук захлопнувшейся двери. Чувствуя себя крайне неловко, она сказала:

– Добрый вечер, Бериот.

Ответное приветствие прозвучало совершенно невозмутимо.

Господин Даррит имел репутацию человека уравновешенного и даже бесстрастного.

У каждого учителя в школе были свои особенные черты, за которые их любили и не любили ученики. Госпожа Зарати славилась своей легкой манерой общения и нарядами с налетом эксцентричности. В господине Анделе многим не нравилась излишняя театральность и жесткость, однако все признавали его талант в организации праздничных шоу. Госпожа Гобейн была безусловным фаворитом среди воспитанников Астардара, ее уроки «Искусства» каждый раз были похожи на небольшой спектакль. Зато редкому ученику доставляли удовольствие лекции по «Логике». Хотя госпожа Мошен и была поглощена своим предметом, мало кто понимал, о чем она говорила.

Господин Даррит же ни у кого не вызывал никаких эмоций. Любой, с кем Омарейл начинала разговор об этом человеке, быстро терял интерес к беседе.

– Он вообще в школе третий год, – говорил Май, – еще не успел возненавидеть детей.

Это должно было объяснить, почему он никогда не повышал голоса и не требовал от учеников понимания изучаемого материала. Но это не объясняло его безразличия ко всему, и уж тем более не давало никаких намеков на то, почему он разозлился на Омарейл. Это не давало ей покоя.

– Мне кажется, он до сих пор на меня сердится, – сказала она однажды Маю во время обеда.

Тот лишь пожал плечами, откусывая большой кусок бутерброда.

– Вот объясни мне, что такого ужасного я сказала?

– Может быть, тебе спросить об этом самого Даррита? – предложил он, одновременно жуя.

– Он такой ранимый, – саркастично ухмыльнулась она. – Боюсь, даже мой вопрос может показаться ему оскорбительным.

Май снова дернул плечом. Ему это не казалось важным, а вот Омарейл никак не могла выбросить это из головы. Тем более каждый раз на уроках «Науки» ей казалось, что от Даррита веяло холодом, и это было неприятно.