Та некоторое время оставалась неподвижной, но желание поделиться идеей, в которой она видела единственный шанс на победу, было сильнее. Шторм вздохнула, ее поза стала чуть более расслабленной. Она оглядела всех присутствовавших – другие члены команды были готовы принять решение того, кто победит в этой битве, – и сказала:

– Мы могли бы сделать костюмы с королевской символикой, но немного преувеличить ее.

Видимо, взгляд Омарейл настолько явно говорил «Что за чушь?», что Шторм начала ходить по комнате, изменив манеру речи на более страстную.

– Смотрите, мы представляем школу столицы, здесь находится Орделион, и именно здесь принцесса Омарейл живет взаперти в Лебединой башне.

Упомянутая принцесса испытала неясное волнение, когда тут, в другом мире, прозвучало ее настоящее имя.

– Мы говорили, что наш танец – о свободе. Мы могли бы взять за основу историю принцессы. Она несвободна, хотя и родилась в королевской семье. Это конфликт, который мы могли бы раскрыть в своем танце.

– Хмммм, – протянул господин Андель, до сих пор молча наблюдавший за беседой двух учениц, – а это интересно. Продолжай, Шторм.

Омарейл убито покачала головой. Она пока еще не придумала возражений, но ей совершенно не хотелось ставить танец на такую тему. Шторм меж тем продолжила:

– История отлично накладывается на наш танец. Для того, кто будет олицетворять принцессу Омарейл, нужно сделать костюм с королевской символикой. Во-первых, надеть корону с лучами. Во-вторых, сделать многослойное платье из легкого материала, расшитого золотыми нитями. На груди сделать солнце, лучи которого уходят на плечи, на живот, на талию и сзади становятся застежкой для лифа.

Омарейл заметила, что Шторм увлеклась фантазиями на тему платья. Судя по всему, она придумала его давно и успела нарисовать в своем воображении вплоть до мельчайших деталей.

– Остальные три девушки будут олицетворять то, что делает принцессу несвободной.

– И что же это? – против воли спросила Омарейл.

– Предсказание, Башня и Свита. Это три персонажа, которые будут одеты в костюмы-метафоры. Например, Башне мы сделаем костюм лебедя, а Свите – типичный костюм придворной дамы. Твой любимый корсет, – Шторм закатила глаза и небрежно махнула рукой в сторону Омарейл, – но расшитый символами солнца, длинная юбка, присборенная спереди, из-под которой видна нижняя юбка с множеством рюшей. Туфли с золотыми пряжками. На шее амулеты с солнечным камнем, золотым солнышком и серебряной луной.

Омарейл предположила, что Шторм доводилось бывать при дворе. Хотя та и не была представительницей знатной семьи, ее познания о нарядах придворных дам были слишком уж точными.

– Мальчики же будут сопровождать девушек, исполняя роль стражников. Вы, господин Андель, замечательно подобрали молодых людей, они все светловолосые, похожи на элитных гвардейцев. Это идеально вписывается в концепцию.

Отметив то, как Шторм аккуратно польстила учителю, заставив его приобщиться к идее, Омарейл посмотрела на Анделя. Тот сиял. Когда Шторм договорила, он даже захлопал в ладоши.

– Это немного поменяет рисунок танца, – заявил он. – Но это великолепно! Это концептуально и поэтично!

Пока Андель возбужденно обсуждал со Шторм предстоящие перемены в номере, Омарейл пыталась осознать случившееся.

– Мне кажется, это не очень мудро, менять танец, когда у нас позади почти половина всего времени на подготовку, – сказала она громко, и учитель, только что рассказывавший что-то своей собеседнице, замолчал и обернулся.

– Дорогая Мираж, – сказал он, без нужды поправляя рукава своего изумрудного балахона, – мудрость – умение видеть в переменах лишь неизбежный ход времени.

А затем он вновь повернулся к Шторм и продолжил свой диалог с ней.

Омарейл попробовала зайти с другой стороны, обратившись к членам команды. Но, увы, почти все высказались в поддержку идеи с принцессой. Омарейл ждала протестов от Мая – он мог возразить просто из чувства противоречия и нелюбви к Шторм. Но своим молчанием он вынудил Омарейл воскликнуть:

– Май, я думала, уж ты-то будешь против этой глупости!

– А Май у нас влюблен в принцессу, – вдруг раздался голос у нее над ухом, и Омарейл чуть обернулась.

Шторм стояла рядом и довольно ухмылялась.

– Я не влюблен в нее! – тут же ощетинился Май.

– Ну, был влюблен. – Шторм взмахнула рукой.

– Мне просто была интересна ее личность, – Май перевел взгляд на Омарейл, явно желая оправдаться, – когда мне было лет восемь, я прочитал одну ее статью, и она запала мне в душу. Я имел глупость поделиться этим со Шторм, и она, естественно, использует мою искренность против меня.

Омарейл помнила ту статью. Ей было одиннадцать, начались самые тяжелые времена в ее жизни. Она почти все время плакала, грозилась выпрыгнуть из окна. Бериот, который тогда как раз вступил в должность Младшего Советника Короля (а по сути, был мальчиком на побегушках у своего отца, Старшего Советника), пришел к Омарейл и сказал:

– Вы хотели бы сделать что-то особенное, Ваше Высочество? – Даже в двадцать два он был очень корректным и скупым на эмоции, поэтому вопрос прозвучал достаточно буднично.

Фыркнув, Омарейл даже не удостоила его ответом. Бериот рассказал о своей идее: он предложил ей написать статью в газету, в которой она обращалась бы ко всем жителям Ордора.

– И что я могу там написать? – спросила она, заинтересовавшись.

– А что вы хотели бы?

Он оставил ее думать над ответом на неделю. Затем она сама вызвала его и сказала:

– Я написала черновик. Посмотрите?

Он внес несколько корректировок в ее текст, но в целом одобрил. С позволения Короля, Королевы, Советника и, разумеется, Совы ее эссе опубликовали в «Освещении», главной газете Ордора. Эссе размещалось на первой полосе. После этого Омарейл получила множество писем со всех уголков страны.

В статье Омарейл размышляла о том, что такое свобода, и многие посочувствовали принцессе. В одних посланиях были слова поддержки. В других же ее обвиняли в том, что ей слишком хорошо жилось и она уже не знала, от чего бы ей погоревать. Кто-то писал, что ей стоило дать работу, да потяжелее, чтобы в голове было поменьше глупых мыслей.

Добрых писем было больше – значительно больше. Но даже небольшое количество агрессивно настроенных граждан сумели внести настоящую смуту в ее душу.

Некоторое время она жалела, что вообще решила написать статью. Потом в ее памяти всплыла фраза из одного письма: «У тебя слишком много свободы, раз есть время писать такие статьи и возможность публиковать их». В самом деле, ее положение было не таким плохим, как всегда казалось.

Та история со статьей дала ей силы бороться с депрессией. А вскоре Бериот подкинул мысль о строительстве Оранжереи, и, когда дополнительное помещение с огромными окнами, наполненное самыми невероятными цветами и кустарниками, было построено, Омарейл стала чувствовать себя гораздо лучше.

Статьи она больше не писала.

– Хорошо, а кто будет играть принцессу? – недовольно спросила Омарейл.

Шторм и Андель посмотрели на нее едва не с сожалением. Учитель подошел к ней и приобнял за плечи.

– Милая Мираж… думаю, все понимают, кто будет играть принцессу Омарейл. Шторм, – он указал рукой на девушку, – выше всех. Она статная, яркая, с актерским талантом. Ты танцуешь хорошо, но внешность у тебя, прости, далеко не королевская.

Он мягко усмехнулся, оглядывая ее прямые русые волосы, серые глаза и бледную кожу.

– Глаза у тебя очень выразительные, – заметил он. – Но негодование, которое в них сейчас плещется, мне совершенно непонятно. Ты же не будешь спорить, что в принцессе должно быть… природное благородство, стать, королевская манера держать себя. Ты мила, но… не более.

За его спиной ехидно ухмылялась Шторм.

Омарейл не была уверена, обидели ее слова учителя или рассмешили.

И уже позже, оказавшись во дворце, она поняла, что, если бы на самом деле не была принцессой, ничего забавного в его утверждениях не увидела бы. Если бы она была обычной девушкой, ее сильно задели бы слова Анделя. И с его стороны было крайне бестактно и даже жестоко говорить подобное.