– Знаешь, Май, я все-таки подумаю над твоим предложением, – заключила она в итоге. – Если через неделю его настроение не изменится, я подойду и напрямую спрошу, в чем дело.

– Ты больная на всю голову, – сообщил Май спокойно, отставляя в сторону пустой стакан из-под какао.

Сказать было легче, чем сделать: она решилась подойти к Дарриту только спустя две недели, когда он поставил девять баллов за почти идеальную домашнюю работу. Причиной снижения оценки на один балл стала помарка в самом конце. И Омарейл не обратила бы внимания на этот момент – в конце концов, оценки мало волновали ее, – но она прекрасно знала, что Даррит ставил десятки и при куда худших результатах.

– Господин Даррит, у меня к вам вопрос, – заявила она бойко, когда все остальные ученики покинули класс.

Говорила она нарочито смело, чтобы не дать себе шанса пойти на попятную. Ответом ей был мрачный взгляд с этой извечной кривой усмешкой. Даррит сидел за своим столом и выглядел так, будто заметил мелкое насекомое на рукаве.

– Мне кажется, что вы сердитесь на меня…

Он вопросительно поднял бровь, а затем перевел взгляд на сданные учениками тетради и начал складывать их в аккуратную стопку. Такое показное безразличие заставило Омарейл внутренне дрожать от злости, но ей еще удавалось держать эмоции под контролем.

– Я не сказала вам ничего особенного, а вы затаили на меня злобу.

Она похвалила себя за корректный, вежливый тон. Но ответ Даррита свел все ее старания на нет.

– Вам кажется.

Омарейл точно знала, что Даррит говорил неправду, и этот разговор только подтверждал ее подозрения.

– Я могу отличить равнодушие от явной неприязни. Если уж вы так хотели, чтобы я не заметила особого к себе отношения, не надо было выставлять его напоказ!

Она с хлопком опустила перед Дарритом свою тетрадь.

– Девять? Здесь нет ни единой ошибки. У вас есть иные определения для этого, кроме как «несправедливость» и «беспочвенные придирки»?

Еще на середине речи она поняла, что разговор пошел совсем не так. Не стоило срываться. Где было ее самообладание? В последнее время Омарейл начала думать, что напрасно всегда восхваляла свою способность к спокойному, рациональному восприятию действительности.

Даррит встал в полный рост и после нескольких секунд, во время которых он, очевидно, пытался выбрать подходящие слова, которые не вышли бы за рамки приличий, сказал:

– Вы знаете, где дверь.

Его самообладание было при нем. Омарейл даже немного позавидовала тому, как Даррит сумел справиться с эмоциями и холодно попрощаться с ней. С другой стороны, ей совсем не понравилось то, что он отказался разговаривать.

– Не лучше ли решить все разногласия? Это не последняя наша встреча.

Его взгляд метал молнии, но лицо оставалось бесстрастным. Он просто молча дождался, пока она выйдет в коридор.

Ситуация стала еще хуже через два дня.

Омарейл не могла перестать думать о том, как несправедливо Даррит вел себя по отношению к ней. Ее угнетало то, что он испытывал к ней неприязнь. И она пока не знала точно, что задевало ее больше – неведение относительно причин или антипатия в целом.

Именно поэтому на одном из уроков она сидела, подперев голову рукой, и внимательно его рассматривала. Она пыталась понять, что же было не так с этим человеком. Почему невинное замечание сделало его холоднее северного ветра, тогда как с остальными учениками он демонстрировал прекрасную способность к цивилизованному общению.

Даррит дал задание, и теперь все в классе склонились над тетрадками, пытаясь его выполнить. Задача была не из легких, но Омарейл справилась с ней быстро: раздел, который они проходили, был изучен ею с особой тщательностью, так как она дважды не смогла сдать по нему промежуточный экзамен четыре года назад. Индивидуальное образование имеет свои особенности – например, преподаватель не оставляет ученика в покое, пока тот не поймет каждый аспект изучаемой темы.

И вот, пока все остальные корпели над заданием, Омарейл рассматривала молодого мужчину.

С ним точно что-то было не так. Даже Омарейл понимала, что его бесстрастность была аномальной.

– Даррит ненамного старше нас, – заметила как-то она, сидя с Маем в кафетерии. – Года на три-четыре, не больше.

– Ему двадцать семь, – отозвался тот, качая головой.

Омарейл успела забыть, что ее одноклассникам, как и Мираж Селладор согласно паспорту, было восемнадцать.

– Ладно, пускай, – махнула рукой Омарейл, – это мало что меняет. Когда с ним разговариваешь, кажется, что общаешься с уставшим от жизни старцем… я знаю одну его родственную душу и могу сказать, есть люди, которым в двадцать – уже пятьдесят.

Она, разумеется, имела в виду Бериота.

– Может, у него нет поводов для радости, – предположил Май. – Знаешь, такие шрамы появляются не от страстных поцелуев.

Шрам на лице Даррита действительно выглядел пугающе. Нечто острое должно было рассечь лицо от брови до уголка рта, чудом не затронув глаз. Рана должна была быть глубокой, судя по тому, какой остался рубец. Омарейл не была специалистом в шрамах, но у нее самой имелся небольшой на коленке, она получила его в тринадцать лет, когда упала в оранжерее и поранилась об острый угол глиняного кашпо. Основываясь на этом опыте, она могла сделать предположение, что Даррит свой получил много лет назад.

Омарейл заметила, что люди весьма несдержанно относились к разного рода отклонениям во внешности, поэтому могла предположить, что такое украшение доставляло хозяину немало неприятных моментов даже тогда, когда о его появлении остались лишь воспоминания.

Впрочем, было трудно представить, чтобы Даррит переживал из-за косых взглядов.

Только две вещи указывали на то, что он все же был способен испытывать эмоции: постукивание карандашом в моменты раздражения и нелюбовь к Омарейл.

Но не могло быть так, чтобы он на самом деле ничего не чувствовал. Она рассматривала его лицо, силясь угадать, что пряталось за этим тщательно выстроенным фасадом. Даррит делал какие-то пометки в своем блокноте, не замечая, что стал объектом для изучения. Но вдруг он повернулся к Омарейл, их взгляды встретились, и не успела она прочитать, что за эмоции плескались в глубине синих глаз, как резкая боль пронзила ее череп.

Ощущения были такими, будто кто-то воткнул две спицы ей в глаза, и те пронзили мозг насквозь, встретившись в районе затылка. Омарейл прижала ладони к лицу, не помня себя. Она не могла точно сказать, издала ли какой-либо звук, у нее же в ушах все звенело и шумело, точно она оказалась рядом с огромным колоколом в момент перезвона.

Не знала она, сколько времени прошло, прежде чем ее сознание вернулось в учебный класс. Перьевая ручка с серебристой оснасткой обзавелась сияющим ореолом и немного двоилась. Повернув голову, Омарейл увидела ряд блестящих серебряных пуговиц на темно-синем сюртуке. Те сияли как десяток лун. Она медленно моргнула, пытаясь прогнать это неприятное свечение.

– Покиньте кабинет, – услышала она будто через толстое одеяло.

Лицо Даррита было размытым.

– Господин Джой, помогите госпоже Селладор добраться до кабинета целителя, – раздалось где-то очень-очень далеко.

Дальше чьи-то руки помогли ей подняться. В коридоре Омарейл начала приходить в себя, поэтому, когда они с Маем проходили мимо туалета, попросила друга подождать и скрылась за деревянной дверью.

Умывшись ледяной водой, она взглянула на себя в зеркало. Лицо было бледнее обычного, даже губы потеряли краску. Глаза же выглядели безумно. Внимательнее посмотрев на отражение, Омарейл заметила, что некогда серые, они превратились в абсолютно черные. Зрачок увеличился настолько, что только тонкий серебристый ободок выдавал настоящий цвет радужки.

Прошло почти десять минут, прежде чем она почувствовала, что нормальное состояние начало возвращаться к ней. Светящийся ореол у светлых предметов постепенно исчезал, в глазах перестало двоиться. Оперевшись о раковину, Омарейл снова взглянула на свое отражение и убедилась, что зрачок вернул себе привычный вид.