В зал шагнул Император.

Мужчина шёл твёрдо, без трости, без намёка на слабость и болезнь. Его осанка была прямой, щёки румяны, а глаза горели жизнью и силой.

В зале воцарилась абсолютная тишина. Лицо Ольговича стало сначала белым, затем землисто-серым. Пётр приподнял бровь. Саня замер с открытым ртом.

— Зачем… — прошептал кто-то. — Зачем тогда этот спектакль?

Император не спеша поднялся на помост и обратился к залу. Его оценивающий взгляд на мгновение остановился на мне.

— Регулятор, — чётко сказал монарх, — был нужен для того, чтобы вы все убедились в легитимности будущего преемника. А моё физическое отсутствие было необходимо, чтобы моя собственная сила не исказила показания прибора. Артефакт реагирует не только на древность рода, но и на близость к живому источнику власти.

Император подошёл к помосту, где под колпаком висел в воздухе всё ещё работающий регулятор.

— Он показывал не на тебя, князь, — монарх бросил взгляд на Ольговича. — Артефакт показывал на того, кто стоял за твоей спиной. Чья связь с троном оказалась столь сильна, что затмила кровные притязания всех в этом зале.

Император снял с регулятора металлический колпак, который, как я теперь понял, и был частью спектакля. Стрелка внутри дрогнула и уверенно указала на него самого. Он усмехнулся и сделал шаг назад.

Стрелка качнулась и чётко повернулась прямо на меня.

Зрители ахнули и загудели.

— В зале, — голос Императора с лёгкостью перекрыл нарастающий людской гул, — находится истинный мой наследник. Барон Дмитрий Григорьевич Соловьёв.

Ропот, крики, возгласы недоверия.

— Соловьёв?

— Но он барон!

— Выскочка!

— Это невозможно!

— Какая связь?

Я стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

В висках стучало.

Ослепительная роскошь зала, лица, позолота — всё поплыло как в дурном сне.

Я искал в толпе Петра. И нашёл его. Юсупов смотрел прямо в глаза. И на его лице легко читалось понимание.

Словно сложный пазл сложился у друга в голове. Он едва заметно улыбнулся и кивнул, будто говоря: «Так вот оно что. Я так и думал».

— Дмитрий сын, — Император повысил голос, заглушая шум, — моей верной соратницы, Елены Владимировны Голицыной. И мой кровный сын.

Гробовая тишина.

Все взоры впились в меня. Сотни глаз ползали по моим чертам, отыскивая сходство, которого раньше не замечали. А я замечал, вот только не предавал этой тревожной схожести должного значения. Отмахивался как от случайности.

Надо было осмыслить это.

Мать… фаворитка Императора… Значит, я — бастард? Я был незаконнорождённым? Но причём здесь Соловьёвы?

Анна, всё ещё державшая меня под руку, наклонилась и зашептала прямо в ухо, пока зал переваривал шок:

— Ты прочёл дневник матери, — словно зная мои мысли, произнесла Анна. — Ты понял, что она была его любовью.

— У меня не было времени изучить всё до конца, — глухо сознался я.

— Она была его стратегией, — девушка кивнула в сторону Императора. — Её выдали за Григория Соловьёва, чтобы скрыть первую, самую важную беременность. Чтобы уберечь тебя от дворцовых интриг. Это было предсказание… моего отца.

— Распутина? — пошутил я.

— Да, Распутина, моего отца. Только разлука могла гарантировать тебе жизнь. Остальные дети матери — твои сестра и брат — были уже от Соловьёва. Она… полюбила его потом. Жизнь сложнее шахматных партий. Но твой путь, твоя кровь — это ключ к легитимности. Ты не узурпатор. Ты — возвращение законности.

Пазл сложился, и я увидел жестокую и бесспорную логику давно начавшейся партии, где ставкой была жизнь. Моя мать, Голицына по крови, Соловьёва по браку, была сердцем этой схемы. И смерть… была закономерным финалом её миссии.

От этой мысли в горле встал ком.

— Погоди, ты сказала, что Распутин твой отец, но ты же Трубецкая… — спросил я, находя в зале врача, спокойно наблюдающего за происходящим у колонны, и кивнув в его сторону. — Ефим тебе кто?

— Старший брат, — тихо ответила Анна. — Мне при рождении дали фамилию матери. Я последняя из рода Трубецких. Наша семья пожертвовала многим, чтобы оказаться у трона.

В этот момент Император жестом призвал к тишине и объявил, обращаясь ко всем, но глядя прямо на меня:

— В честь обретения наследника и завершения долгого периода неопределённости, приглашаю всех почтенных гостей в Грановитую палату на торжественный приём. Отдохнуть, освежиться. У нас с сыном есть дела, требующие немедленного обсуждения наедине.

Он сделал мне едва уловимый знак рукой. Затем, обернувшись к толпе, добавил уже более мягко, но с непререкаемой интонацией:

— Пойдём, сын. Мне нужно многое тебе рассказать. И показать.

Он ждал.

Зал, ещё секунду назад бурлящий, теперь затих в почтительном, вымученном ожидании. Все понимали, что это не приглашение, а приказ. И для них, и для меня. Я почувствовал, как пальцы Анны мягко разжимаются, отпуская мою руку.

— Иди, — прошептала она.

Сделав шаг, а затем ещё один, я начал пробираться сквозь расступающуюся передо мной молчаливую толпу к мраморному помосту, где ждал Император.

Спина горела от тысяч взглядов — завистливых, ненавидящих, просчитывающих. Я шёл, и каждый мой шаг по паркету Андреевского зала отдавался в висках гулким эхом, будто я ступал не по дереву, а по крышке собственного гроба, внезапно превратившегося в трон.

Массивная дубовая дверь закрылась за нами, отсекая гул толпы.

— Это моя малая библиотека, — пояснил Император.

Помещение было небольшим по меркам Кремля, всего два десятка дубовых книжных шкафов, наполненных редкими экземплярами.

Михаил Павлович, казалось, наконец скинул с себя бремя официальности. Он опустился в одно из кресел, стоящих около небольшого столика.

— Присядь, Дмитрий. Нет, — поправился мужчина, и в его глазах мелькнула печаль, — сын.

Я опустился, разглядывая своего биологического отца.

— Ты похож на неё, — тихо сказал Император. — Скулы, разрез глаз. Особенно когда напряжён и пытаешься всё просчитать. Она тоже так щурилась.

— Вы любили маму, — утвердительно сказал я.

— Больше жизни. И она была предана мне. До конца, — Император вздохнул. — Но любовь и долг редко ходят парой. Распутин… Константин Иванович… он пришёл ко мне после смерти моего первого сына. От первой жены. Сказал, что видит цепь смертей. Что любой мой прямой наследник, воспитанный при дворе, будет обречён. Что единственный шанс — спрятать одного как можно дальше, сделать «никем».

Михаил Павлович рассказал, как уговорил Елену на фиктивный брак с Григорием Соловьёвым, верным человеком, как отправил её в медвежий угол Архангельска.

— Я просил Елену оборвать все связи. Даже со мной. Ради твоей безопасности. Она… подчинилась. Через два года после твоего рождения я не выдержал, решил разузнать про вас. А потом как дурак сорвался через телепорт и увидел её в форпосте Соловьёвых. Лена встретила меня холодно. Сказала «больше не появляйся». А через год у тебя появилась сестра, — Император горько усмехнулся. — Я понял: Григорий перестал быть ширмой. Она полюбила его. И я… я не мог её винить. Твоя мама хотела жить. Не как тень, а как человек.

Я слушал, и картина выстраивалась, но в ней зияли огромные дыры. Логичная, красивая история жертвенной любви. Но мозг тестировщика, привыкший искать баги, скрипел.

— Распутин Константин Иванович, — осторожно начал я. — Точнее, Ефим Константинович — это сын того человека, который служил вам и дал предсказания?

— Да. Ефим, как и его отец, мой лечащий врач. Косте я доверял безмерно. Именно он, анализируя моё состояние, первым заподозрил отравление и начал искать источник.

— И он же, получается, обеспечивал вас лекарствами, которые производили Соловьёвы и Аверины в тайном альянсе?

Император кивнул.

— Именно. Сначала они помогали. Я начал поправляться. А потом… потом друг умер и мне стало хуже. Сын принялся за работу отца, и я опять начал выздоравливать, но Соловьёвых убили. Поставки прекратились. И моё здоровье снова стало угасать. Ефим Распутин боролся как мог, искал замену, но… — Император развёл руками.