Саня слегка дёрнул меня за локоть.

— Смотри, наш стратег собирает голоса. Поздороваемся? Узнаем расклад.

Я качнул головой, не отрывая взгляда от Петра.

— Нет. Не стоит. Пусть считают нас дикими картами, которые ещё не раздали. Сегодня лучше быть тёмной лошадкой, о которой все забыли, пока не начались скачки.

Александр хмыкнул, но не стал спорить. В этот момент общее движение понесло нас через аванзал к сияющим дверям Георгиевского зала.

Когда мы с Саней плечом к плечу ступили на мозаичный паркет, на нас обрушилась волна взглядов. Сотни глаз со всех сторон огромного, сверкающего белизной и золотом зала скользили по мне и Аверину, не понимая, что в Кремле забыл провинциальный барон и виконт.

Я почувствовал себя костью, брошенной стае голодных псов. Меня обнюхивали, решая, стоит ли грызться из-за такой мелочи или пока отбросить в сторону и заняться чем-то позначительнее.

В этом немом аукционе я снова натолкнулся глазами на Юсупова. Наши взгляды встретились на секунду. Он сдержанно, почти незаметно кивнул. Чуть дальше, у одной из мраморных статуй, маячила богатырская фигура Ильи. Мой друг смотрел на всю эту грандиозную подавляющую роскошь с откровенным недоумением. Муром заметил меня и широко, как-то по-детски улыбнулся, махнув рукой. Этот жест, такой искренний и неуместный здесь, был как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере придворных заговоров.

Рядом с одной из колонн, в стороне от основных групп, я заметил Ефима Распутина. Мужчина был в парадном мундире полковника медицинской службы. Он беседовал с каким-то немолодым сановником. Его спокойный, всё оценивающий взгляд, как у хирурга перед операцией, скользнул по мне. Я ответил едва заметным кивком. Спаситель Окорокова. Ещё одна загадка в этом зале, полном шахматных фигур.

Наконец я заметил Анну Сергеевну. Девушка вышла из боковой двери. Её платье цвета глубокой ночи, расшитое серебряными нитями, словно струилось. Трубецкая была воплощением тайны этого мира. Я направился к ней сквозь море сюртуков и фраков, отражающихся в зеркальном паркете.

— Анна, мы успели? Что вообще происходит? И что это за срочный вызов во дворец?

Она мягко взяла меня под руку. Лёгкое прикосновение через ткань сюртука, знакомый запах духов.

— Дима, терпение, — проворковала ведунья ласково. — Имей терпение. Сегодня всё встанет на свои места, поверь мне. Просто наблюдай. И помни: ты не пешка.

Я еле уловил её улыбку под аристократической маской безразличия. В глазах ни тревоги, ни иронии, только чистый, отстранённый расчёт.

Впереди, в конце анфилады, начали распахиваться двухстворчатые золочёные двери Андреевского тронного зала, куда тут же направились все присутствующие.

Трон на возвышении был пуст. В центре помещения, на особом мраморном помосте, стоял церемониймейстер Императора, старик в белоснежном одеянии. В руках он держал ларец из чёрного дерева.

Гул стихал по мере заполнения зала, сменившись аномально звенящей тишиной.

— Господа, — голос старика, усиленный магией, эхом разнёсся по залу. — Имперский регулятор.

Он приподнял над головой ларец, затем поставил его на высокий столик на помосте. Старик извлёк бархатную подушку с артефактом. Это была точная, но более массивная и богато украшенная копия регулятора, который я отдал Петру.

По залу пробежал сдержанный ропот.

Если вынесли регулятор — Император мёртв. Или при смерти. Это был конец одной эпохи и начало дележа.

Я почувствовал, как пальцы Анны чуть сильнее сжали мой локоть.

— Смотри, — снова прошептала она. — Просто смотри и не вмешивайся.

Из толпы к помосту вышли четверо.

Князь Ярославич, сухой и надменный.

Князь Единович, здоровый, с умными и хитрыми глазами.

Молодой князь Ольгович, нервно поправляющий манжеты.

И Пётр Юсупов, по виду не скажешь, что он волновался.

— А где Голицын? — прошипел кто-то сбоку. — Антон Евгеньевич должен быть первым среди претендентов!

Я знал, где Голицын. Его тело, парализованное запретной магией, лежало под завалами особняка, среди обломков статуи-убийцы, которая, похоже, всё же успела сделать своё мерзкое дело. Видно, я всё же опоздал.

Толпа аристократов, человек пятьдесят самых влиятельных персон империи, тесным кольцом окружила помост. Меня с Анной затянуло общим движением и вынесло чуть вперёд, между Ярославичем и Ольговичем. Я стоял напротив Петра.

Началась церемония. Каждый из четверых уколол палец и капнул кровью на грань пластины возле себя. Затем церемониймейстер достал из ларца тонкий стеклянный флакон.

— Кровь Императора Михаила Павловича, — торжественно возгласил он и капнул алую каплю в центр артефакта.

Регулятор вспыхнул.

Сначала сдержанным сиянием. Затем диски пришли в движение. Они начали вращаться: каждый со своей скоростью, в разных направлениях, издавая низкий нарастающий гул, похожий на работу идеальной турбины. Звук заполнил зал, вибрируя в груди. Свет от люстр преломлялся в движущихся сегментах, рассыпая по стенам и лицам бегущих радужных зайчиков.

Гул достиг пика… и резко оборвался.

В абсолютной тишине диски, словно повинуясь команде, сомкнулись. Их чёткие грани расплылись, слившись в идеальную, парящую в воздухе над помостом сферу диаметром около полуметра. Она была полупрозрачной, мерцающей, как мыльный пузырь, наполненный внутренним светом. В её глубине, дрожа, плавала тонкая стрелка из сгустившегося сияния, голографическая, невесомая, но отчётливо видимая каждому в тронном зале.

Стрелка сначала металась, колеблясь внутри сферы, затем плавно прокрутилась, медленно проходя мимо лиц претендентов, словно изучая зал и кровные связи, видимые только ей одной.

Сделав круг, стрелка задержалась на Петре Юсупове, но тут же дрогнула и медленно поползла дальше.

Через надменное лицо Ярославича. Но не дошла до молодого и бледного от напряжения князя Ольговича.

Стрелка остановилась, указывая в пространство между этими двумя претендентами.

Прямо на меня.

В зале затаили дыхание. Какой-то старый аристократ нетерпеливо подался вперёд, желая увидеть чётче. Меня оттолкнули, и, чтобы не упасть, я сделал шаг, оказавшись почти вплотную за спиной князя Ольговича.

И тут стрелка дрогнула. Резко качнулась и чётко указала прямо на молодого человека.

Зал взорвался.

— Княже! Поздравляем! Династия Ольговичей! — кричали одни.

— Подождите! Процедура не завершена! Она колебалась! — взывали другие, сторонники Ярославича.

Молодой князь Ольгович выпрямился, его лицо залила краска торжества. Он сделал шаг вперёд, глаза горели.

— Регулятор указал! — его голос, сначала дрожащий, набрал силу. — Закон крови есть закон! Я требую…

Я смотрел на Петра. Друг стоял, не моргая, смотря на место, где был артефакт. Церемониймейстер оставил его висеть в воздухе над столом, но прикрыл металлическим колпаком.

Юсупов держался, его лицо было каменной маской стоика, принявшего поражение. Друг просто медленно, с ледяным достоинством кивнул в сторону Ольговича, словно говоря: «Что ж, закон есть закон. Это воля артефакта».

Внутри у меня всё оборвалось. Ядовитое разочарование. После всего, что мы сделали накануне, трон доставался этому мальчишке, чьи главные заслуги, вероятно, лишь в том, что он вовремя ушёл с разборки в доме моего дяди.

Где справедливость?

Где хоть какая-то логика во всём этом?

В момент пика хаоса, когда Ольгович уже готовился взойти на ступеньки тронного помоста, церемониймейстер ударил посохом о пол. Звонкий стук, подобный выстрелу, заставил всех застыть и замолчать.

— Наигрались, милостивые господа⁈ — чей-то голос загремел под сводами тронного зала.

Лицо старика, до этого подобострастное, вдруг преобразилось. Он вытянулся в струнку и чётким поставленным голосом объявил:

— Его Императорское Величество Михаил Павлович Романов!

Раздались фанфары, не из галереи, а из-за боковой двери рядом с троном. Дверь отворилась.