Мы решали вопросы. Серьёзная по тем временам тема: контракт на поставку пяти подержанных «японок» через Находку — праворульных, само собой. Леворульные к тому времени ужестоили в два раза дороже. Ударили по рукам с партнёрами, и кто-то предложил отметить — здесь, в приватном боксе, без лишних глаз.

Баня была из тех, где всё устроено для дела, а не для отдыха. Два бокса с парилками, бильярдный стол в общем зале, пластиковые столы со следами кружек. На стенах — ничего лишнего, только вентилятор под потолком и прибитый гвоздём календарь с видом голых нимф, лет пять как просроченный.

Пиво было холодное. Разговоры громкие. Накурено так, что глаза щипало.

И вот в этом — в дыму, в тепле, под гул голосов — я его и увидел.

Он сидел в дальнем углу и сразу было видно, что он здесь не случайно и не тихо.

Представился Игорем Николаевичем. Владелец сети коммерческих магазинов — сказал с той интонацией, с которой в девяностых говорили люди, привыкшие, что имя открывает двери. «Ролекс» на запястье поверх простыни. Золотая печатка. Говорил много, с жестами, с расстановкой — так говорят люди, которые давно поняли, что если молчишь, тебя не замечают.

Мой товарищ, Саня «Седой» — человек, который прошёл Крым, рынки и один раз чуть не прошёл следственный изолятор — слушал его молча, с кружкой в руке. Потом наклонился ко мне и сказал тихо, почти в ухо:

— Улыбайся и кивай.

Пауза.

— Это Вопила. Артист. Клоун — но опасный.

Больше Седой ничего не добавил. Вернулся к своей кружке.

Вопила набрался быстро — пиво шло в него легко, по-привычному — и начал рассказывать. Не хвастался, нет. Именно рассказывал — с деталями, с паузами в нужных местах, с той уверенностью человека, которому есть чем гордиться и который при этом делает вид, что это просто трёп.

О том, как поднимался в Хабаровске в середине восьмидесятых. Когда за джинсы могли исключить из комсомола, а за валюту — присесть на пятёрку. Как начинал с нуля, как рисковал, как выходил сухим.

Среди прочего — схема.

Та самая, коронная. Пятьсот долларов, каждыйдень.

Он ловил клиентов на жадности.

Предлагал доллары по три пятьдесят, когда у фарцовщиков на «плешке» шло по пять. Разница в рубль пятьдесят с доллара — цифра небольшая. Но если берёшь двести — это триста рублей экономии. Три месячных оклада инженера. Три. Подчёркивал это пальцем по столу — три.

У любого цеховика или завскладом при таких числах загорались глаза. Это тот азарт, который умнее страха. Человек знает, что рискует. Знает, что нельзя. Но триста рублей — это конкретно, это осязаемо, а риск — абстрактно, далеко, с другими людьми.

Пока клиент, потея от страха пополам с восторгом, судорожно пересчитывал пачку в подъезде или за углом пивбара — трогал каждую купюру, смотрел на просвет, убеждался что портреты настоящие, что бумага та — Вопила технично засвечивал фальшивку. Или просто рваную, склеенную скотчем изнутри — незаметно, если смотреть быстро.

— Ой, извини, браток, косяк. Затесалась случайно, сейчас заменю.

Честные глаза. Никакой суеты. Сразу менял на настоящую.

Это был тест. Если клиент проглотил — расслабился, улыбнулся, поблагодарил за честность — значит, поверил. Значит, финал близко.

Советские рубли перекочевали к Вопиле.

Тут сценарий ускорялся.

В дверь влетали подельники. Орали на два голоса — «Милиция! ОБХСС!». Вопила исполнял роль смертельно напуганного дельца: глаза круглые, руки трясутся. Мешок — тёмный полиэтиленовый, заранее приготовленный — в него летело всё: рубли, доллары, вместе. Один бросок в форточку, или через забор, или через открытую фрамугу пивбара — и мешок оказывался в руках третьего, который либо крутил педали велосипеда, либо прогревал «Москвич» в квартале дальше.

Входил «лейтенант». Форма, фуражка чуть набок, удостоверение мелькало быстро — так быстро, что номер не прочитать, и это нормально, никто не читает в такие моменты. Проверял документы у обмякшего терпилы, деловито уводил Вопилу «в отдел», обещал жертве: «разберёмся, подождите здесь».

Лох оставался.

Один, с пустыми карманами, с сердцем, которое стучит где-то в горле. Пойти в милицию и сказать: «меня кинули при покупке валюты» — это явка с повинной. Сам же и сядешь. По той самой 88-й.

Вопила через квартал садился в другую машину. Ехал делить куш. Вечером снова стоял на Поляне — свежий, в той же болонье, с тем же ленивым взглядом.

Автобус затормозил на моей остановке.

Дед с авоськами так и спал — голова мерно качалась, газетный свёрток съехал на бок. Я встал, придержал ему авоську, чтоб не упала, и вышел.

Апрельская слякоть. Холод. Запах мокрого асфальта и прошлогодней листвы, которая только сейчас вылезла из-под снега.

Я шёл к дому и думал: в восемьдесят пятом Вопила молодой, голодный, без «Ролекса». Схема у него уже есть, а жира ещё нет. Он только начинает.

И я про эту схему знаю.

Что, в общем-то, удобно.

И собирался получить его доллары

Дома было по-настоящему хорошо.

Чугунные батареи, отдавали то самое жилое тепло, которое чувствуешь кожей после пронизывающего ветра. Из кухни тянуло свежей выпечкой — бабушка явно расстаралась, заполняя дом запахом, который ни с чем не перепутаешь.

Родителей не было. Отец, как обычно, пропадал в гаражах — там у него своя вселенная: запах солидола, бесконечные «за жизнь», вечный ремонт «Москвича». Мама задерживалась на работе. Официально товаровед с окладом сто двадцать рублей — вроде бы гроши, если бы не магическое слово «доступ». В восемьдесят пятом это была валюта покрепче доллара.

Если вдуматься, круговорот дефицита в природе был тем ещё аттракционом. Ты отдаёшь свой дефицит, тебе взамен «выбрасывают» свой. И за право обладания этой цепочкой всё равно приходилось переплачивать — деньгами, связями, нервами. Советская экономика на местах: бесконечный бартер нужных вещей между нужными людьми.

Я переоделся в тёплый, слегка вытянутый на коленях тренировочный костюм, заварил кружку крепкого чая — чаинка-«гость» лениво кружилась на поверхности — и прихватил тарелку с пирожками. Шесть штук, с пылу с жару, с картошкой и ливером. Идеальное топливо для раздумий.

Устроился в зале, у окна. На улице сумерки густыми мазками ложились на Хабаровск, зажигались редкие жёлтые фонари. Я смотрел и пытался переварить увиденное сегодня утром.

Дверь в соседнюю комнату приоткрылась. Оттуда высунулась вихрастая голова брата. Он мазнул по мне взглядом, оценил масштаб моего «зависания» и гору пирожков, после чего молча втянулся обратно.

В той, прошлой жизни у нас с ним была затяжная позиционная война за эти квадратные метры. А сейчас — полная капитуляция с моей стороны. Комната в его распоряжении. Я туда заходил только на «экзекуции» — так я называл наши занятия.

Распорядок был жёсткий. Ко мне приходили Катя-Англичанка и Ленка, гоняла по русскому. Тут брат сразу сваливал.Удивительно, но Ленку брат почему-то побаивался. Стоило ей появиться в дверях — он сливался с обоями. А вот Катя ему явно нравилась. При ней он начинал приглаживать вихры, выправлять спину и неестественно громко кашлять, привлекая внимание.

Я дожевал пирожок. Интересно устроена природа. Что это в брате — истина из уст младенца или боязнь красивых женщин? Та робость, которая с годами не проходит, а трансформируется в нечто более сложное. Сначала боишься подойти к симпатичной однокласснице, потом, став взрослым, ещё больше опасаешься молодых и дерзких. Страх просто меняет обёртку.Ндя я это проходил.

За дверью брата послышался осторожный шорох — кажется, он всё-таки решился на вылазку за пирожками, пока я погружён в свои.

Я отпил обжигающий чай и вернулся к Вопиле.

Арифметика была простая.

У меня на руках ровно тысяча. Если играть по курсу три пятьдесят, который Вопила в моём прошлом озвучивал как свой коронный, — на тысячу выходит двести восемьдесят пять долларов. Хватает. Влад просил двести пятьдесят чистыми, плюс мне самому какой-то запас на руки. То есть надо двести пятьдесят минимум, лучше триста.