Я не сопротивлялся. Сопротивляться сейчас — потерять единственный шанс. Пусть ведёт. За углом разговор будет другим.

Пока шли — секунд десять — я успел нащупать в кармане свинчатку. Старый добрый «валик», обмотанный потёртой кожей. Прихватил из соображений «надеюсь, не понадобится, но пусть будет». Не особо элегантное оружие. Зато действенное.

К моменту, когда мы зашли за угол, она уже легла в ладонь как влитая.

— Ты чё, берега попутал, урод? — прохрипел он, разворачивая меня и замахиваясь для удара в челюсть. Размашистого, тяжёлого. Такого, после которого неделю ешь через трубочку.

В его мире я был наглым подростком, которого надо проучить.

В моём — он был большой и медленной мишенью.

Как только он замахнулся — я сместился с линии. Кулак пролетел мимо, распоров воздух. Я ответил коротким сухим ударом в челюсть — без замаха, от корпуса, как учил Иваныч. Свинчатка в кулаке добавила вес.

Парень, застигнутый собственной инерцией, пошёл на колени. Лицо у него стало растерянным — не злым, не больным, а именно растерянным. У таких в голове есть только одна программа: «я бью, мне не отвечают». Когда программа сбоит — они зависают.

Я коротко добавил под дых. Не сильно — чтоб не сломать что-то лишнее, просто чтобы не встал раньше времени. Он сел в грязь у стены, держась за живот.

-Извини, братан ты первый начал- спокойно сказал я

Я поправил куртку, спрятал свинчатку обратно в карман и вышел из-за угла.

Вопила стоял там же. Поза чуть изменилась: он видел.

Не всё, конечно. Из-за «Икаруса» виден был только конец сцены. Но достаточно, чтобы понять расклад.

— Послушай, — сказал я, подходя. — Мне по возрасту не положено быть мусором, сам понимаешь. Так что не дёргайся. Мне надо решить вопрос. Либо ты продаёшь мне двести пятьдесят, либо говоришь, на кого выйти. Я не уйду.

Он сплюнул. Матернулся. Послал лесом. Повторил для надёжности — видимо, боялся, что я не понял с первого раза.

Я вернулся на парапет.

Через десять минут подошли двое.

Тот, с отбитой челюстью — смотрел с лютой ненавистью. Держал её немного вбок, осторожно. Видимо, я ему всё-таки что-то сдвинул — теперь будет неделю говорить шепеляво.

Второй — постарше, в сером плаще с поднятым воротником, говорил сипло, будто простужен или просто привык разговаривать тихо. Лет тридцать пять — сорок, лицо обветренное, без особых примет. Из тех, кто легко растворяется в толпе и которого трудно потом вспомнить.

— Слышь, каратист, — он навис надо мной. — Ты чё за цирк устроил? Тебе жить надоело?

Я пожал плечами.

— Мне баксы нужны. Двести пятьдесят. Срочно. У меня рубли, у вас товар. Чего вы мне экзамены устраиваете? Человека зарядить надо, он в Москву улетает — время поджимает.

Про Москву я добавил для веса. В 85-м Москва — это всегда серьёзно. Это не провинциальные разборки, это другой уровень. Если человек улетает в Москву — значит, сделка серьёзная, значит, за ним кто-то стоит, значит, валить такого клиента невыгодно.

Сиплый молчал. Разглядывал меня. Долго.

Я понимал, что именно он пытается прочитать: кто такой, откуда, зачем, не мусор ли, не подстава ли. На Поляне это было первое и главное — проверить. Иначе либо срок, либо нож под рёбра.

Я сидел спокойно и ждал. Спина уже задеревенела от холодного гранита, но показывать дискомфорт нельзя. Сидеть надо так, будто ты всю жизнь сидел на холодном гранитном парапете и ничего лучше для тебя не существует.

— Деньги с собой? — спросил он наконец.

— Понятно, что нет. Я что, лох — по Поляне с косарём в кармане гулять?

Он хмыкнул. Это был хороший знак — значит, логика прошла. Лохи носят деньги с собой. Не лохи — оставляют дома и приходят на разведку.

— И откуда его знаешь? — кивнул он в сторону Вопилы.

— Кличка Вопила. Валютчик. Чего, в первый раз что ли?

Сиплый чуть приподнял бровь.

— На него указали. Говорите место и время — встретимся.

Он оглянулся. Пошептался с Вопилой — коротко, пара слов. Вопила недовольно поморщился, но кивнул.

Сиплый вернулся.

— Ладно. Не при делах я. — Он повернулся к Вопиле: — Клиент дело говорит. Не хотите — скажите, я его к другому направлю.

Атмосфера сдвинулась. Едва заметно — но сдвинулась.

Я перестал быть наглым пацаном, которого надо прогнать.

Вопила смотрел на меня долго — с тем выражением, каким опытные люди смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину. Школьник, но не трясётся. Молодой, но говорит коротко и по делу. Пришёл один, без прикрытия — и при этом не боится. Непонятный

А непонятное на Поляне — это либо опасность, либо возможность.

Он это знал. Я это знал.

— Послезавтра, — сказал он наконец. — Сюда же. В одиннадцать. Один. И деньги принесёшь.

Я кивнул.

Встал, поправил куртку, потянулся Сказал «до завтра» и пошёл обратно к остановке. Не торопясь. Спиной чувствовал взгляд — они смотрели, куда я пойду, один ли, не ждёт ли меня кто за углом.

Никто не ждал.

Автобус пришёл через семь минут. Маршрут двадцать пятый, до моего района сорок минут с остановками.

Я занял место у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

Внутри потихоньку отпускало. Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом колени. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Пока тащились до дома, смотрел на серую весеннюю улицу — обшарпанные пятиэтажки, очередь у овощного, мужики у пивной бочки в своих неизменных кепках — и думал только об одном.

Где взять ещё двести пятьдесят рублей до завтра.

Внутри потихоньку отпускало.

Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом ноги. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Рядом сел дед с двумя авоськами. Одну поставил на пол, вторую держал на коленях — там что-то угловатое, завёрнутое в газету. От авосек пахло сельдью и луком. Дед тут же задремал, привалившись к окну. Голова у него моталась в такт дороге, туда-сюда, туда-сюда, как маятник часов с севшей пружиной.

Автобус тащился. За окном плыл апрельский Хабаровск — обшарпанные пятиэтажки с тёмными пятнами сырости под карнизами, голые тополя, которые только-только начали набухать почками, очередь у овощного — человек пятнадцать, в основном пенсионерки с хозяйственными сумками. Мужики стояли особняком, у вино водочнго отдела в неизменных кепках и плащах. Очередь у них короче, но стоят плотнее.

Я смотрел на них и думал: куда они пойдут потом? Домой? К жёнам с хмельным выдохом и виноватой улыбкой? Или до следующей точки? Интересно, что было бы, если бы у каждого из них — баня, горячий ужин, стопка после. По-человечески, дома. Но нет. Стоят мерзнут под апрельским ветром.

Стоп.

Баня.

Я не сразу понял, почему слово зацепилось. Потом — понял.

Не как поиск в картотеке, где нашёл — достал — прочитал. Скорее как старый магнитофон, у которого плёнка перекручена: крутишь, крутишь, слышишь шум — и вдруг из шума вырастает нужная мелодия. Не вся сразу, а сначала один такт, потом второй.

Один такт — баня. Второй — пиво. Третий — золотой «Ролекс» поверх влажной простыни.

И вот уже лицо.

Вопила. Постаревший лет на пятнадцать, лысеющий, грузный. С печаткой на мизинце и таким видом, будто весь мир ему немного задолжал — немного, не много, он человек скромный.

Это не было откровением. Просто память, перегруженная событиями двух жизней, наконец выудила нужный файл. И вместе с лицом пришло всё остальное — запах дорогого одеколона, смешанного с перегаром, голос, который слышен поверх всех остальных голосов, и лёгкий приступ тошноты от этого сочетания.

Середина девяностых. Хабаровск, центр, частная баня в двух кварталах от рынка.