А это значило, что работа в СКА, которую мне так любезно и так своевременно подогнали, превращалась из удачи в ловушку с красивой приманкой.

— Старый козёл, — прошептал я себе под нос.

Имея в виду исключительно себя.

Свою нынешнюю версию. Себя — умного, опытного, многое повидавшего — который умудрился вляпаться с той же грацией, с какой вляпывается зелёный новичок.

Гениально. Просто блестяще.

— Пахомов, что ты там в окне увидел? Тебе не интересно?

Голос Зинаиды Семёновны— сухой и безжалостный, как несмазанная дверь в три часа ночи — выдернул меня обратно в реальность.

«Трындец я там увидел, Зинаида Семёновна », — подумал я. А вслух только медленно повернул голову к доске, пытаясь сохранить на лице выражение человека, который всё это время внимательно слушал и просто задумался над особенно глубокой мыслью.

Доска уничтожила эту версию на корню.

За время, пока я рассуждал о судьбах разведки и капитанах в спортивных костюмах, она успела покрыться таким густым слоем информации. Грамматический разбор. Схемы предложений. Исключения с подчёркиваниями и стрелочками. Целая система знаний, выстроенная за последние двадцать минут.

А у меня в тетрадке — девственная пустота. Только дата на полях, написанная в самом начале урока, и пара бессмысленных каракулей, появившихся, судя по всему, в момент засыпания.

Я уставился на эту пустоту с тем чувством, которое испытываешь, когда наконец осознаёшь масштаб проблемы.

Вот как оно бывает в книжках про нормальных попаданцев?

Там всё правильно. Герой с ходу становится другом генсека. Тырит песни «Кино» и «Машины времени» — нагло, без зазрения совести — и все вокруг смотрят на него как на гения. В пятнадцать лет ворочает миллионами. Патентует изобретения. Спасает человечество от самого себя. В крайнем случае изобретает пенициллин заново — просто чтобы не скучать.

А я?

Меня кошмарит капитан КГБ в спортивном костюме, у которого, похоже, образовалось слишком много свободного времени. Голени болят так, будто по ним методично проехал трамвай — туда и обратно, с остановками. Впереди — выпускные экзамены, к которым я готов примерно так же, как первоклассник готов к защите кандидатской.

Математику сделаю — там логика работает. Но русский с его причастными оборотами — отдельная история с плохим концом.

Как я вообще до этого дошёл?

А вот так. Нахватался дел, как та обезьяна из анекдота. Работа в СКА — взял. Тренировки — взял. Ленка — взял. Шпионские игры с дядей Серёжей — получил в довесок, не спрашивая. Кондитерская фабрика — туда же.

Забил своё существование под завязку, не оставив ни щели для чего-то по-настоящему важного.

А важное — это институт.

Потому что без института — армия. А с моим везением Афган светит мне ярче, чем софиты на эстраде в день финального концерта.

— Пахомов, на доску смотри!

Да твою же мать.

Я схватил ручку и начал судорожно переписывать, пытаясь на ходу расшифровать мелкий почерк Зинаиды Семёновны и одновременно понять, где тут подлежащее, где сказуемое, а где — мои несбывшиеся мечты о сколько-нибудь спокойной жизни.

Голова гудела. То ли от вчерашнего удара. То ли от осознания простой и неприятной истины.

Взрослый опыт — вещь безусловно полезная. Стратегическое мышление — тоже. Знание будущего — вообще бесценно.

Но диктанты писать без Т9 оно не помогает.

Нужно было срочно менять тактику. Системно. Без сантиментов. Потому что если я сейчас завалю экзамены — вся моя многоходовая стратегия пойдёт прахом. Торжественно. Под духовой оркестр.

Пытка моей тушки продолжалась в режиме нон-стоп. Сначала мозги плавили русским языком и математикой, а потом тело доламывали на тренировке.

— Пахомов, руки! Руки держи! И хватит танцевать! — орал тренер.

Я и не танцевал. Просто вчерашнее сотрясение от дяди Серёжи и сегодняшний кросс по грамматике сделали мои движения... скажем так, излишне плавными. Если я сегодня словлю в челюсть ещё раз, математика мне в этой жизни может больше и не понадобиться — просто нечем будет считать. Устал я в голову получать.

Ещё и русский, будь он неладен, с Леной. Надо головой думать, когда свою тушку отдаёшь, хоть и молодой, но женщине... Если в жизни она весёлая и бойкая, то когда включает «училку» — это всё, тушите свет. Куда там нашей самой страшной математичке! Глаза холодные, голос сухой: «Пиши заново, Пахомов, здесь пропущена запятая».

После тренировки, едва живой, я потащил её в кино. Выбор пал на «Зимнюю вишню». Ирония судьбы в том, что я на неё уже ходил с Лилей, но сказать об этом Лене — это подписать себе смертный приговор без права на обжалование. Так что я сделал лицо кирпичом: «Нет, конечно, не видел, очень хочу посмотреть!» Ох, грехи мои тяжкие...

Пока мы шли до «Гиганта» на вечерний сеанс, снег уже начал подмерзать, превращаясь в корку, но Лена трещала без умолку. Шагала на своих шпильках так, будто у неё там шипы вставлены — широко и свободно. Но стоило нам отстоять очередь, взять билеты на последний ряд и зайти в фойе, как декорации сменились.

У нас хоть и провинция, но «марку» держали. В фойе перед сеансом даже музыка играла — живой ансамбль, всё чин по чину. И тут Ленку как подменили. Спинка мгновенно выпрямилась, носик вверх, меня — под руку, и такой взгляд из-под ресниц... Оценивающий. Кто тут краше её? У кого «цацек» больше? Это было так забавно и по-детски — это их стремление подражать взрослым дамам из журналов, что я едва сдерживал ухмылку. Кино и немцы, честное слово.

Но «вишенка на торте» ждала нас прямо у буфета.

— Привет! Вы тоже на фильм?

Я замер. В паре метров от нас стояла Лиля. Рядом с ней — Влад, выглядящий максимально пафосно, и ещё одна блондинка, явно постарше нас, с таким видом, будто она как минимум дочка секретаря обкома.

— Привет... — выдавил я, стараясь держать лицо кирпичом. Интересно, а Влад в курсе, что Лиля идёт на фильм по второму кругу?

Лена, на удивление, искренне улыбнулась Лиле. Всё-таки Лилька умеет не подавать виду, что между нами что-то было. Откуда мозги у девчонок в это время? Понятно, не простил её за подставу, но не бежать же от неё, как от чёрта. А вот блондинку Ленка невзлюбила мгновенно. Причина — «упаковка».

Девица была закатана в дефицитную джинсу с ног до головы. Косметики, на мой вкус, было многовато — в 85-м эта «раскраска индейца», дикий начёс и горы бижутерии считались пиком моды. Я не могу к этому привыкнуть, хотя тогда казалось, что красиво. Пока три «молодые кобры» обменивались любезными улыбками, я переглянулся с Владом.

Тот кивнул, представляя спутницу: — Знакомься, моя сестра Вера. Во Владивостоке учится, приехала на каникулы.

Я перевёл на неё взгляд. Симпатичная, уверенная в себе

— Где учишься? — спросил я чисто для поддержания разговора.

— Универ, восточный факультет, — спокойно сказала она. Молодец девчонка, без заносов.

— Ого, — я уважительно поднял брови. — И, конечно, Япония?

Вера безразлично пожала плечами, поправляя массивную серьгу: — Корея.

Н-да. Вот тебе человек, который реально вложился в правильную акцию, сам того не зная. Если, конечно, не остановится на тупой зубрёжке иероглифов, а быстро сообразит, как поднимется экономика «жёлтых драконов». Скоро они выставят такой противовес Японии, что мало не покажется. Особенно когда США кинут японцев через бедро, заставив искусственно поднять иену и обрушив их «чудо».

Хотя это я сейчас такой умный со своими экономическими знаниями из будущего. А здесь и сейчас нет ничего круче Японии, и конкурс туда — как в МГИМО. А Корея — это, я так понимаю, по конкурсу не дотянула. Пока эта страна знаменита только тем, что является базой США.

Глядя на эту компанию в фойе под звуки живой музыки, я вдруг чётко осознал: мясорубка восьмидесятых и девяностых пройдёт не только по СССР. Китай, Сингапур, Корея, Тайвань — всё закрутится в такое пике, что мир переобуется в воздухе за считанные годы.