Первый конфликт случился на слове «water».

— Игорь, ну почему ты говоришь «wada»? — Катя поморщилась, будто лимон съела. — Пишется «water». Чёткий звук «т», короткий звук «о». Попробуй ещё раз.

— Кать, — усмехнулся я. — Так говорит треть Америки. Это не ошибка. Это диалект.

— Это не диалект, это небрежность.

— Это Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес. Вместе взятые.

— Здесь не Лос-Анджелес. Здесь советская система образования, и по ней — «water» с «т».

Она смотрела на меня твёрдо. Я смотрел на неё с тем же выражением.Хорошо хоть не спросила откуда это у меня . Прокол черт

Потом мы оба одновременно чуть-чуть улыбнулись — не друг другу, просто про себя. Это был тот момент, когда два человека понимают: они одинаково упрямые. И что это, в общем, неплохо — особенно если они по разные стороны одного стола.

— Давай сойдёмся на том, — сказал я, — что я буду понимать твой «королевский» английский, а ты перестанешь бить меня по губам за мой «простой».

Катя вздохнула, поправила очки — маленькие, в тонкой металлической оправе, я только сейчас их заметил, — и что-то пометила в тетради. Там уже было страниц пять заметок, судя по тому, как согнулась обложка.

— Ладно. На произношение закрываю глаза. Но грамматику — не дам. Времена — это не прихоть, это логика. Если ты не понимаешь разницу между Present Perfect и Past Simple — ты никогда не поймёшь, закончено действие или оно ещё влияет на твоё «сейчас». А в деловом языке это критично.

— А в деловом языке говорят: «I've sent you the contract» или «I sent you the contract»?

Она открыла рот — и закрыла.

— Первое, — сказала она после паузы. — «I've sent» — если контракт ещё актуален. «I sent» — если это просто факт прошлого.

— Вот именно. Значит, деловой язык как раз требует понимать разницу. Продолжай.

Катя посмотрела на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать: смесь раздражения и невольного интереса. Как будто она шла учить трудного школьника — а оказалась в разговоре, который её самой было не остановить.

— Ты странный ученик.

— Это комплимент?

— Это факт.

К концу второго часа Катя выглядела измотанной. Не с той усталостью, когда долго делал что-то скучное — а с той, что остаётся после хорошей умственной работы. Лицо порозовело. В глазах наконец-то пропал тот подозрительный блеск, с которым она пришла, — сменившись азартом человека, который нашёл неожиданно интересную задачу.

Она закрыла тетрадь. Потом открыла снова, дописала что-то ещё. Закрыла.

— Задание на следующий раз, — объявила она деловым тоном. — Читаешь любую газетную статью на английском. Не переводишь. Просто читаешь, выписываешь незнакомые слова и пробуешь угадать их значение по контексту. Со словарём — только после. Понял?

— Понял, учитель.

— И не надо так говорить, — поморщилась она. — Это звучит как издевательство.

— Извини. Понял, Катя.

Она встала, одёрнула свитер — серый, домашней вязки, с чуть растянутыми рукавами. Взяла со стола тетрадь и убрала в сумку. Аккуратно, без суеты, с той привычной точностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших не занимать лишнего места в чужом пространстве.

Я вышел в прихожую следом.

— А Шекспира мы всё-таки почитаем, — сказала она, не оборачиваясь, пока я снимал с вешалки её пальто. — Чтобы ты понял, что английский — это не только способ покупать «возможности». Это ещё и музыка.

— Договорились, — сказал я. — Музыка так музыка.

Я подал ей пальто. Она взяла его привычным движением — и вдруг замерла на секунду. Как будто не ожидала этого жеста. Потом надела. Повернулась ко мне — и посмотрела так, как смотрят, когда хотят что-то сказать, но ещё не решили — говорить или нет.

Не сказала. Просто кивнула.

— До среды.

Я открыл дверь в коридор — и тут из кухни выплыла бабушка.

Бабушка была в цветастом халате, с кружкой в руке. Двигалась медленно, шаркая тапочками, — но не слепо, не наугад. Я уже знал, как она ходит по своей квартире: точно, уверенно, без лишних движений. Она знала здесь каждый сантиметр.

— Что, уже уходите? — спросила она.

Голос был нейтральный. Но Катя — Катя отреагировала мгновенно.

Это было больно смотреть. За три секунды она изменилась полностью: плечи опустились, подбородок пошёл вниз, в глазах погас тот азарт, который появился в конце урока. Передо мной снова стояла не «молодая училка», которая ставила мне задания и спорила про диалекты, — а та самая девочка с обледенелого спуска. Скованная. Готовая к тому, что сейчас будет не так.

— Да,... — тихо сказала она. — Мне ещё уроки делать.

Бабушка кивнула. Постояла секунду. Потом тяжело шаркнула на кухню и вернулась со свёртком — в газете, перевязанным белой ниткой.

— На, поешь, — сказала она Кате. — Пирожки. С капустой. Если уж Игорь тебя не покормил...

В этой фразе было сразу всё: и забота, и упрёк в мой адрес, и демонстрация гостьям (которых не было, но которые могли бы быть) — какая внимательная бабушка. Катя взяла свёрток обеими руками.

— Спасибо, — пролепетала она.

Я открыл рот — и в этот момент в дверь позвонили.

Настойчиво, с нажимом — так звонит человек, который знает, что его ждут, или думает, что ждут, или которому просто в голову не приходит, что он мог быть некстати. Я на автомате шагнул в прихожую и открыл, думая, что это брат забыл ключи.

На пороге стояла Лена.

Вот чёрт.

Она стояла в короткой шубке — тёмной, с широким воротником. Без шапки. Чёрные, как смоль, волосы были чуть влажными от снега, и там, где растаяли снежинки, они блестели в свете лампочки. Она не замёрзла — щёки были розовые, глаза блестели. От неё пахло морозом и чем-то тёплым, цветочным — лёгкие духи, не тяжёлые, те, что надевают не для особого случая, а просто так, для себя.

За свою жизнь я видел много красивых женщин. В Тель-Авиве, в Чикаго, на светских приёмах и в дорогих офисах. Я был женат. Я любил.. Я видел всякое.

Но Лена — Лена была из тех, кто заставляет пространство вокруг себя немного вибрировать. Не потому что она что-то делала специально. А потому что она была такой. Это либо есть, либо нет. У неё — было.

Она увидела меня — и на секунду замерла. Не от неожиданности. Просто так. Потом её взгляд скользнул мимо меня, в прихожую — туда, где в полутемном коридоре стояла маленькая, бледная, растрепанная Катя со свёртком пирожков в руках.

Пауза затянулась.

На фоне Лены — сияющей, тёплой, пахнущей зимним воздухом и духами — Катя в своём сером домашнем свитере казалась совсем невзрачной. Почти невидимой. Я видел, как Катя это поняла — по тому, как она ещё чуть-чуть сжалась. Сделала себя меньше.

У меня внутри что-то коротко и неприятно дёрнулось.

— Привет, Пахомов, — Лена вскинула бровь, и в её глазах промелькнуло то лукавое любопытство, которое я уже хорошо знал и которое всегда предвещало что-нибудь острое. — Я не вовремя? У тебя... гости?

Она произнесла «гости» с той едва заметной паузой перед словом, которая значила: я вижу всё, я понимаю больше, чем говорю, и мне интересно, что ты сейчас скажешь.

Я посмотрел на неё. Потом на Катю. Потом снова на Лену.

— Это мой друг, — сказал я ровно. — Катя уже уходит.

Я повернулся к Кате.

— Спасибо за урок, — сказал я просто, без церемоний. — В среду — газетная статья. Помню.

Катя посмотрела на меня секунду — серьёзно, без улыбки. Потом кивнула. Обошла Лену у двери — на расстоянии, как обходят незнакомых людей в тесном пространстве, — и вышла.

Лена проводила её взглядом. Потом повернулась ко мне с той же поднятой бровью.

— Репетитор?

— Репетитор.

— По английскому?

— По английскому.

— Ты учишь английский?

— Учу.

Она помолчала секунду.

— Ладно, — сказала она, шагая в прихожую. — Верю. Хотя это первый раз, когда репетитор уходит с пирожками.

Из кухни донёсся звук — бабушка переставляла что-то на плите. Лена скинула шубку, повесила на крючок, поправила волосы у зеркала. Я смотрел на неё и думал: вот оно. Началось.